Страница 71 из 94
Нашёл я его у плиты. Он варил кашу, помешивал её и слушал, как я вслух раскладываю тринадцать киловатт по станкам, и дослушал до конца, ни разу не перебив.
– Сынок, – сказал он потом. – А зачем твоей токарке электричество?
– В смысле?
– В прямом смысле. Ей крутиться надо. Электричество ей никто не заказывал.
Я стоял и молчал, и молчал я долго.
– У нас в пятом корпусе до восьмидесятого года трансмиссия стояла, – сказал Саныч. – Вал под потолком через весь пролёт, на валу шкивы, от шкивов ремни вниз, и на этих ремнях висело всё: три токарных, сверлилка, точило, пила. Один мотор на весь ряд. Мотор сдох, весь ряд стоит. Зато пока живой, никаких тебе пусковых.
– А почему убрали?
– Потому что мотор на каждый станок удобнее. Ремни рвутся, за валом ходить надо, масло на голову капает, а бабы визжат, когда им на косынку капнет. Убрали и правильно сделали.
Он снял кашу с огня.
– Только у нас тут не восьмидесятый год.
Я ушёл в цех и постоял под потолком минут двадцать.
Балки у нас идут через весь пролёт, высоко, и на них при желании ложится вал. Машина стоит у стены. От машины до первой токарки шагов восемь, от первой до второй четыре. Дальше сверлилка, дальше точило. Стоит всё это в один ряд вдоль окон, и ставили их когда-то люди, которые тоже про что-то такое думали.
Считать тут было нечего. Электричеству оставалось то, что без него не живёт: свет, насос, сварка, чиллер, ЧПУ и лазер. Всему, чему надо только крутиться, электричество не нужно. От машины до резца по валу идёт один ремень. Через щит идут генератор, провод и мотор, и на каждом отваливается своё.
Утром я собрал всех у ворот и сказал, что мы вешаем вал под потолок.
– Двадцать метров, – сказал Рустам. – Прогиб.
– Опоры через два.
– Одиннадцать кронштейнов, – сказал Гера. – Я их варить буду до зимы.
– Ремни, – сказал Славик. – Приводных у нас четыре. На шесть мест.
Стас спросил про лазер, и спросил правильно: если вал заберёт машину, чем будем резать пластины. Я сказал, что лазер остаётся на щитке и что балласт мы снимаем под него целиком. Славик посчитал в тетради и сказал, что тогда сходится.
Рустам подумал и добавил ещё одно.
– Масло на голову.
– Каски есть.
– Касок три.
Собирали шесть дней.
Трубу нашли в подвале, ту же, из которой делали вал для колеса, и осталось её в обрез. Резали по месту, стыковали муфтами из обрезков круга сорок. На каждый стык ушло по полдня: стык на валу должен стоять соосно, а соосность на глаз не ставится. Рустам натянул через весь пролёт леску, повесил на неё грузик и по этой леске гонял каждый кронштейн, пока тот не встал по месту. Длина вышла двадцать два метра.
Кронштейны варил Гера. Одиннадцать штук, из уголка и обрезков швеллера, по шаблону из жести.
Первые три он сварил на земле, как удобно держать, и все три встали на балку косо. Рустам снял их, ничего не сказав, положил рядом с шаблоном и ушёл. Гера постоял над ними и переварил все три по месту, с угольником после каждой прихватки.
Дальше пошло быстрее. С восьмого он стал варить красиво: шов чешуйчатым рядком, зачистка щёткой, брызги сбиты зубилом. Никто его об этом не просил, и два последних кронштейна к утру оказались ещё и покрашены суриком.
Рустам проверил их все по леске и перебрал два. Потом сказал одно слово.
– Держат.
На третий день сборки Славик принёс коробку.
Он поставил её на верстак, открыл, отошёл на шаг и стал смотреть в сторону. В коробке лежало то, что осталось от двадцати двух подходящих подшипников, и лежало их там немного.
– Сколько надо, столько бери, – сказал он.
Рустам заглянул в коробку и закрыл её.
– Не надо.
– На одиннадцать опор надо.
– На одиннадцать не надо. – Рустам взял с верстака обрезок чугунной болванки и постучал по нему пальцем. – Вал сто оборотов. Втулки.
Он выточил их за день с небольшим. Одиннадцать чугунных втулок, каждая под свой кронштейн, с канавкой под масло. Маслёнки сделал из гильз от старых свечей: капля в минуту, доливать через день. Подшипники взял два, на тот конец вала, где шкив от машины, и взял их у Славика молча.
– Записал? – спросил я.
– Записал. И подчеркнул.
Шкивы точили из чего было. Два нашлись на складе, три Рустам выточил из обрезков круга. Ещё два Гера собрал сваркой из тормозных дисков, и эти два били. Рустам их потом проточил прямо на валу, подведя резец на струбцине.
На каждый станок мы ставили по два шкива рядом. Один сидит на валу жёстко и крутится всегда. Второй свободный, на втулке. Ремень стоит на свободном, вал гудит, станок стоит. Перекинул ремень вилкой на жёсткий, и станок пошёл.
Это подсказал Саныч и объяснил в трёх словах.
– Холостой и рабочий. На каждом станке так стояло.
Пуск от этого вышел мягкий. Ремень на разгоне проскальзывает, сколько ему нужно, и машина этого разгона почти не замечает. Пусковых токов у нас теперь нет вообще, потому что тока в этом деле нет.
После этого Саныч сел на ящик и объяснил ещё одно, уже не в трёх словах.
– Ремень живой, – сказал он. – Он висит и крутится, и он тебя не видит. У нас в шестьдесят восьмом парня затянуло рукавом. Рукав был расстёгнут, парень тянулся за ключом. Ремень его вокруг вала обнёс раз и бросил. Живой остался, руку собрали в четырёх местах.
Гера перестал жевать.
– Под валом не ходят с тряпкой в руке. Ремень на ходу не перекидывают пальцами, для этого вилка. Рукава застёгнуты, полы заправлены, и никаких у меня тут распахнутых телогреек.
– А волосы? – спросил Гера.
– А волосы у тебя короткие, и ты их короткими и держи.
Я это всё записал и повесил у ворот на листе, и лист этот висит там до сих пор. Ниже подписал своё: под валом ходит тот, кому надо, и ходит он трезвый и не один.
Рустам к листу приделал вилки: три штуки, из полосы, с деревянными ручками, чтобы никто не тянулся к ремню рукой.
Ремни искали по всему заводу два дня.
Нашли четыре старых приводных: один с компрессора и три с самих станков, со сверлилки, с точила и с пилы, которым мотор теперь не нужен. Ещё два сшил Рустам из транспортёрной ленты, которую Гера выволок из-под стеллажа в подвале вместе с крысиным гнездом. Ленту он резал по ширине, сшивал внахлёст медными заклёпками, и на третьем ремне шов у него разошёлся на пробе, третий мы бросили. Шесть мест закрывались, и закрывались они в обрез, без запаса, а ремень рвётся всегда не тот, который ждёшь.
Поэтому я отдал заказ Грише.
– Кожа, – сказал я. – Толстая, воловья, в ладонь шириной. Метров двадцать.
Гриша выслушал, посмотрел в сторону и сказал, что это дорого.
– Насколько?
– Пять марок за двадцать. Может, шесть, если сыромятную брать не станешь.
Славик, стоявший рядом, посчитал в уме и озвучил цену по-своему.
– Треть мешка.
– Бери, – сказал я.
Ремни Гриша привёз через день, и привёз он их сам, на своей телеге.
Кожа была толстая и пахла дублением на весь двор. Пять марок Славик отсчитал молча и потом долго смотрел вслед телеге.
Уезжать он не спешил. Походил по двору, посмотрел на трубу, на бочку с горячей водой, на завешенные окна и сказал то, ради чего, наверное, и поехал сам.
– Артём. В Бочках был приезжий из города. Чином выше приказчика. Спрашивал, кто в долине хозяин.
– И что ему сказали?
– Что никто. – Гриша пожал плечами. – Он переспросил. Ему опять сказали, что никто, и он записал.
Он влез на телегу и разобрал вожжи.
– Записывают обычно перед тем, как приехать.
Телега ушла, а я стоял у ворот и думал про долину, которую никто не держит, и про то, что незанятое место в этом мире находят быстро. Вслух я ничего не сказал. Вслух у нас в тот день ставили ремни.