Страница 72 из 94
Вечером шестого дня мы провернули вал вручную, впятером, взявшись за шкивы. Он пошёл. На третьем обороте под четвёртым кронштейном запахло горячим маслом, Рустам полез туда с ключом и вернулся с перекошенной втулкой. Кронштейн переварили, втулку он проточил заново и поставил к утру.
Больше нигде не грелось.
Пустили в конце недели, с утра, и утро на это ушло целиком.
Первым Рустам дал пар и поднял давление до рабочего, полторы атмосферы с запасом до клапана. Славик снял балласт наполовину. Гера прошёл по цеху и скинул все ремни на холостые шкивы. По цеху пошёл низкий гул. Вал крутился один, на холостом ходу, и держал свои обороты, будто ничего под ним и не висело.
Я стоял под ним и слушал.
Гул шёл без биения. Это значило, что Рустам выставил опоры по своей леске правильно, и что кронштейны Геры стоят, и что чугун в этих кронштейнах ходит по стали тихо.
– Первую, – сказал я.
Гера перекинул вилкой ремень на рабочий шкив токарки.
Ремень схватился, проскользнул, зашуршал и потянул. Шпиндель тронулся, пошёл в разгон и вышел на обороты секунд за пять, мягко, без рывка, без стука. Вал под потолком на это чуть просел по оборотам и выбрался обратно сам.
Свет в цеху не мигнул.
Я смотрел на лампу под потолком и не мог от неё оторваться, потому что ждал провала. Провала не было. Лампа стояла, как стояла.
– Вторую.
Пошла вторая токарка.
– Сверлилку.
Пошла сверлилка.
– Пилу.
Пошла пила, и Гера тут же поднёс к ней доску, и Рустам эту доску у него отобрал.
– Точило.
Пошло точило.
[ image45 ]
К обеду в цеху крутилось всё, что должно крутиться. Вал гудел, ремни шлёпали, сверлилка сверлила, обе токарки работали одновременно, чего у нас не было с самого первого дня. Стас докончил на первой тот короткий вал, что начал в те восемь минут.
Славик у приборов постоял, посмотрел и постучал ногтем по стеклу вольтметра.
– Тём.
– Что.
– У меня балласт на четырёх с половиной. – Он постучал ещё раз. – Лишние. Я не знаю, куда их девать.
За два месяца у нас первый раз прозвучало это слово.
– А если станки встанут разом?
– Тогда будет весело. – Славик закрыл тетрадь. – Балласт держит девять, машина теперь отдаёт тринадцать. Пока станки на валу, разницу съедает вал. Если сбросить всё сразу, её съест муфта Рустама, и проверять я это не хочу.
Лазер включали после обеда и включали с опаской, потому что чиллер берёт своё и берёт сразу. Славик снял балласт до нуля, подождал, пока станок выйдет на режим, и вернул одну ступень.
Лазер загудел на своей ноте.
Стас поставил пробный рез по стальной полосе, прошёл его в три прохода и вынес полосу на свет к воротам. Кромка была чистая, без грата, с той синей плёнкой, которую мы знаем по каждой пластине.
– Чисто, – сказал он.
Потом подумал и добавил то, из-за чего в цеху стало тихо.
– Тём. Он режет от жилы.
Славик посмотрел на щиток, потом на меня.
– Он режет от жилы, – повторил он. – И у меня ещё ступень в запасе.
Он нашёл в тетради страницу с литрами и постоял над ней.
– Тём. Резы нам теперь ничего не стоят. Ни литра.
– Стоят, – сказал Стас от станка. – Линзу стоят. И сопло.
Славик подумал и записал это на той же странице, и цифры он туда ставить не стал, потому что цифры у нас на линзы нет и не будет.
К вечеру Рустам подошёл ко мне с вопросом, который я ждал с утра.
– Колесо.
Колесо у нас крутило генератор всё лето и сняло нас с солярки, и теперь оно стало запасом. Девять киловатт в хороший день, ноль в мороз, лоток по льду порвёт, и Хёгни про это предупреждал прямо, ещё когда приходил смотреть цепь.
– Лоток спускаем до холодов, – сказал я. – Воду сливаем, заслонку выше по трассе ставим сейчас, пока земля копается. Котлу у стены оставим яму под насос. Замёрзнет – будем долбить.
– Колесо снимать?
– Колесо оставляем на валу. Весной поставим.
Славик записал это и подписал сбоку, что у нас теперь два источника и что второй мы сами выключаем на зиму. Он умеет так подписать, что становится неуютно.
Хёгни объявился на другой день, к полудню, в свой срок.
Он постоял под валом, посмотрел, как Гера перекидывает ремень вилкой, потрогал ладонью кронштейн и не спросил ничего. Про лоток сказал то же, что и в прошлый раз, только короче.
– Спустите.
– Спустим.
– Бороды на зиму просят до снега, – сказал он у ворот. – Ты помнишь.
Кружку он выпил стоя и ушёл на юг скорым шагом: дня ему теперь хватало в обрез.
Рустам к этому ничего не добавил. Он подошёл к бочке балласта, попробовал воду рукой и пошёл мыть руки под краном. Мылся он горячей водой от этой же жилы, и это в тот день уже никого не удивило.
Вечером я обошёл цех один.
Обход этот остался у меня с Земли, с пятниц: медленно, от станка к станку, трогая рукой всё, что за неделю двигали с места. Там я ходил, чтобы в понедельник не было сюрпризов. Здесь они бывают в любой день, но ходить я не разучился.
Вал под потолком крутился и гудел. Ремни шли вниз, каждый к своему станку, и каждый шлёпал по-своему: кожаные глухо, лента звонко, старый приводной с пилы вообще посвистывал на стыке. Через десять минут я различал их по звуку не глядя.
В углу стояла бочка балласта, и от неё шло тепло.
За стеной, на горе, в темноте лежали двенадцать стальных плит и брали от жилы всё, что она согласна отдать. Их близнецы лежали в поду котла, под водой, в двадцати шагах от меня, и грели эту воду до пара. Держалось всё это на том, что Стас три ночи резал по одному файлу одно и то же, и на том, что файл этот лежит в коробке из-под линз.
В Глухую мы не ходили с тех пор, как встал котёл. Руда лежала у горна непочатой, а Стас по вечерам всё равно рисовал в блокноте ту стену с отпечатками, и я делал вид, что не вижу.
В цеху пахло маслом, горячим железом и мокрым брезентом от душа.
Мужики сидели у ворот и доедали. Саныч что-то им рассказывал, и на середине его рассказа Гера засмеялся так, что закашлялся.
Я постоял в дверях и посчитал, во что нам это обошлось. Пятьдесят литров солярки. Два подшипника. Один сгоревший ремень и один разошедшийся шов. Шесть дней работы впятером. Кожа на пять марок. И два месяца, которые мы прожили, не зная, доживём ли до зимы.
Потом я пошёл спать.
Дошёл до бытовки, лёг и посмотрел на часы. Было девять вечера. Всю осень я ложился в час, а вставал, когда что-нибудь начинало стучать, и назавтра мне не надо было чинить до рассвета ничего.
Спал я десять часов и проснулся от тишины.
Тишина стояла неправильная, и я вышел во двор в чём был.
Машина у стены работала. Вал под потолком крутился. Дизель под полом молчал с последней ночной резки, в цеху горело электричество, хотя рассвело уже давно.
Никто нигде не бегал.
Гера бил гвозди на плите, без спешки, вразвалку. Рустам точил что-то на первой токарке и кивал в такт. Стас сидел у лазера и правил файл. Славик грел ладони о кружку чая и смотрел на приборы так, будто они ему задолжали.
Саныч сидел на ящике у плиты и чистил картошку, которой у нас не было.
– Откуда?
– Гриша привёз. С ремнями вместе. – Саныч показал ножом на ведро. – Два пуда. Я ему за это яму под уголь пообещал показать.
– Про яму ты мне не говорил.
– Вот и говорю. – Он бросил очищенную в воду. – Иди умойся, Артём. Горячая же есть.
Я умылся горячей водой, съел кашу с картошкой и сел писать в тетрадь, что у нас теперь есть.
День этот получился спокойным от начала до конца.
Второй такой же начался назавтра, и на нём я поймал себя на новой мысли. Я думал, где взять ещё двадцать киловатт.