Страница 70 из 94
Глава 23
Токарку мы включили утром, и включали её все вместе, хотя работы там было на одного.
Славик встал к щитку, положил руку на ступени балласта и не сводил глаз со стрелки. Рустам стоял у машины, у заслонки. Стас у станка. Я у дверей. Гера встал у ворот, потому что Гера в таких случаях всегда становится там, откуда удобнее выбегать.
– Снимаю всё, – сказал Славик.
Он выщелкнул балласт до нуля. Девять киловатт ушли из бочки с водой в цех, лампы под потолком подобрались и загорелись белым, и машина у стены пошла тяжелее, это было слышно от дверей.
– Пускай.
Стас нажал кнопку.
Дальше на приборы можно было не смотреть, всё показали лампы. Они сели в красное и держались красными. Обороты у машины упали, маховик пошёл толчками, звук стал низким и тяжёлым. Ремень на генераторе взвизгнул и поехал.
Славик рубанул через две секунды.
Свет вернулся. Токарка встала, не дойдя до оборотов, и в цеху запахло горелой резиной.
– Ремень, – сказал Рустам.
Он снял его, вывернул наизнанку и показал нам внутреннюю сторону. Там, где ремень проскользил по шкиву, резина была глянцевой и в мелких пузырях.
– Сшить можно? – спросил Гера.
– Можно. Один раз.
Мы сели к верстаку считать.
Токарка на разгоне берёт втрое против своих десяти киловатт. Секунды три, может, четыре. Все эти секунды машина у стены обязана отдавать тридцать, которых у неё нет и не будет. Дальше он вышел бы на свои десять, и мы бы его потянули впритык, без света в бытовке и без сварки.
– Ещё раз попробуем? – спросил Гера.
– Попробуем, – сказал Славик. – Ремня хватит на два раза.
Второй раз мы пустили её пустой. Сняли суппорт, разжали патрон, убрали всё, что можно было убрать с вала. Лампы сели в жёлтое и в жёлтом стояли, и Славик отпустил её досчитать до четырёх, прежде чем рубануть.
– Идёт, – сказал Стас. – Медленно, но идёт.
– Она идёт, пока у неё на валу ничего нет.
Третий раз Рустам подошёл к шпинделю с ключом и провернул его руками на пуске, чтобы помочь на старте. Помогло. Ключ он при этом держал так, что я успел увидеть, чем это кончается, и увидел это, кажется, один я.
– Больше руками к ней не подходим, – сказал я. – Ни ты, ни кто.
Рустам кивнул и ключ убрал.
На третьем разе она пошла. Пошла плохо. Свет по цеху сел до жёлтого и сидел так минуту, машина стучала на каждом обороте. Рубильник Славик из руки не выпускал.
Проработала токарка восемь минут.
За восемь минут Стас снял с трубы один короткий вал, начерно, с припуском. Потом мы её выключили сами, не дожидаясь, пока она выключит нас.
Вечером Славик прочитал приговор по своей тетради, и приговор был честный.
– Мы её вытянули один раз из трёх. С посадкой света на треть, со сгоревшим ремнём и с пустым патроном. Так работать нельзя.
Саныч сидел у плиты, слушал всё это от начала до конца и в конце сказал своё.
– Цех у нас получается богатый. Станков полно, а работать нечем.
Пары резали ещё три ночи, по две за ночь, и к утру третьей ночи на жиле стояло двенадцать пластин.
Резал один Стас. Днём цех работал, и лазер в щиток не влезал, поэтому жил он у нас по ночам, и Стас при нём. Я подписывал ему литры вечером и утром, и вечерняя цифра мне нравилась больше утренней.
Наверх пластины носили вдвоём, по одной. Шестнадцать килограммов сами по себе ничего, но осыпь сыпучая, идти по ней надо боком, и на середине подъёма начинаешь считать шаги. Ночами трава на осыпи стояла в инее, и на спуске мы оба сели. На третью Гера принёс из цеха носилки из двух труб и куска ленты, и стало легче.
Гоша каждую ночь сидел на опоре и смотрел, как мы ходим. Он теперь спал днём.
На вторую ночь я поднялся наверх со Стасом и остался там, пока он ставил пластину.
Ставится она просто: положить на три плоских камня, как повелось с первой, подбить киянкой, проверить уровнем, подсыпать щебня под угол. Медный хвост закапывается тут же, на два штыка, в сырое. Стас делал это молча и делал уже не глядя, руками.
Сверху завод виден весь: крыша, труба, двор, ворота, тропа к мосту. Со стороны тракта окна у нас завешены с прошлой недели, и светилось снизу одно окно, бытовочное, жёлтым.
– Смотри, – сказал Стас. – С тракта нас теперь нету.
– Пока смотрят с тракта.
Он вытер руки о штаны и посмотрел на плиту у себя под ногами.
– Тём. Я перестал считать эти ночи. Раньше считал.
Внизу, в цеху, кто-то стукнул железом о железо, и звук дошёл до нас с опозданием. Стас взял пустую канистру, и мы пошли вниз.
[ image44 ]
После девятой пары Славик пришёл ко мне с тетрадью и сказал странное.
– Тём. Не сходится.
– Что не сходится?
– Прибавка.
Он открыл страницу и развернул её ко мне. Шесть пар давали сто восемьдесят киловатт тепла в котёл, и считалось это по времени закипания, с поправкой на температуру речной воды. Девять пар обязаны были дать двести семьдесят. Дали двести тридцать.
– Ошибка в замере?
– Я мерил трижды. Вода та же, котёл тот же, часы те же. Ошибка есть, но она в сотых.
После двенадцатой стало хуже. Двенадцать пар должны были дать триста шестьдесят. Дали двести шестьдесят с небольшим, и двенадцатая пара прибавила к этому меньше половины того, что в своё время прибавила вторая.
Мы полезли проверять по-приёмочному, потому что другого способа у нас нет.
Сняли с жилы одну пластину. Убрало пятнадцать. Поставили обратно, вернуло пятнадцать.
Сняли вторую, с другого конца ряда. Убрало почти столько же.
Сняли третью, из середины. Убрало меньше половины от того, что она давала в первый день.
Порядок ничего не менял. Мы переставляли их по ряду, разносили в стороны, ставили двумя кучками, и счёт выходил один. Он загибался вниз, и загибался всё круче.
Стас сидел на осыпи, обняв колени, и смотрел на плиту.
– Она нас больше не кормит, – сказал он. – Сколько ни клади.
– У неё потолок.
– Что?
– У неё есть потолок, Стас. Мы в него упёрлись. Дальше он платный.
Он помолчал.
– Я тогда спрашивал. Сам себе не поверил.
К вечеру Славик вывел цифру и назвал её вслух, и эта цифра осталась у нас в тетради на всю зиму.
– Двести шестьдесят с небольшим в котёл. Тринадцать на щите.
Саныч выслушал, покурил и напомнил мне, что спрашивал про это первым.
– Я тебе говорил.
– Говорил.
– Кончится, я говорил.
– Она не кончилась, – сказал Славик. – Она отдаёт всё меньше на каждую новую. Тринадцатая пара даст полкиловатта. Двадцатая не даст и того.
Саныч подумал над этим дольше, чем обычно думает.
– Так это и есть кончилась. Только вежливо.
Тринадцать киловатт – это свет по всему заводу, насос, вода, быт, сварка с паузами и один маленький станок.
Токарка в эти тринадцать не лезет. Фрезерный с ЧПУ не лезет. Лазер с чиллером не лезет вдвойне, и лазер нам нужнее всех: им мы режем пластины, которыми греем котёл, которым крутим машину, которая даёт эти тринадцать.
Я сидел над этим вечер и половину ночи и считал одно и то же по кругу: арифметика была короткая и приятнее не становилась.
Нам нужно тридцать. У нас тринадцать и потолок.
Вариантов выходило два.
Первый: искать вторую жилу. Где искать, не знает никто, и округу тут считают пустой уже сто лет. Времени на поиск уйдёт неизвестно сколько, а времени у нас нет. До снега недели три, зимой лоток встанет, и колесо мы потеряем совсем.
Второй: сделать так, чтобы станкам требовалось меньше.
Со вторым я пошёл к Санычу. Он в цеху сорок лет, а я руками не умею ничего, и там, где считать уже нечего, эта разница начинает работать.