Страница 68 из 94
Я присел рядом и посмотрел. Ожога не было, кожа была целая, и краснота на плече шла от удара об пол.
Челюсть у него отпустила через полчаса. Всё это время он сидел и дышал носом, и Саныч ему растирал скулу и объяснял, что так бывает от испуга, что у него в бригаде мужика однажды свело так, что тот двое суток ел через трубочку, и что Гера ещё легко отделался.
Гера потом два дня жевал на одну сторону и всем про это рассказывал. К вечеру второго дня история у него уже была такая, что челюсть ему свело от удара волной, и что если бы он стоял на полшага левее, его бы срезало.
Саныч слушал это и не поправлял.
В цеху при этом сгорела горела переноска, которую Славик когда-то выносил во двор эльфу. Лампа в ней лопнула, провод оплавился по всей длине.
И сгорела обмотка у точила. Обороты подскочили, напряжение ушло вверх, и точило этого не пережило.
Славик вынес его во двор, поставил на землю и долго стоял над ним.
– Двигатель, – сказал он. – Сто пятьдесят ватт. Перемотать я его не смогу.
– Никто не сможет?
– Провод обмоточный где возьмёшь? В Бочках?
Спорить было не с чем. Обмоточный провод у нас есть в двух местах: в этом двигателе и в том, который крутит генератор. Второй трогать нельзя.
Мы сели во дворе, все шестеро. Разбор я сделал сразу, пока не остыли, и сделал его по-заводски: что случилось, почему, что делаем.
Случилось то, что мы поставили машину без регулятора и повесили на неё людей. Чайник тут ни при чём: чайник только показал. Показал бы и любой станок, и точило, и лампа, которую выключили не вовремя.
Дальше я сказал правило. Пока машина под паром, у щитка стоит человек. Не заходит, не пробегает, не слушает из-за угла. Стоит. И этот человек имеет право остановить любого из нас, включая меня.
– Понял, – сказал Славик. – Стоять буду я.
– Стоять будем по очереди.
– Стоять буду я, – повторил он. – Вы все руками работаете. У меня руки заняты тетрадью.
– Значит, так, – сказал я. – Машину больше не пускаем, пока не поймём, как её держать.
– Понял, – сказал Рустам.
– Я не понял, – сказал Гера через зубы.
– Объясняю. Пока в цеху кто-то щёлкает чайником, машина будет то садиться, то разгоняться. Дизель такое держит сам, у него регулятор. У нас регулятора нет.
Придумал это Славик, и придумал он это ночью, и в шесть утра он уже стоял надо мной.
– Тём. Балласт.
– Что?
– Балласт. Машине нужна нагрузка, которая не выключается. Пусть она всегда жрёт, а всё остальное мы подключаем сверху.
Я сел и стал слушать.
Мысль была простая до смешного, и в ней вся хитрость была в том, куда девать то, что балласт сожрёт. А деть это можно было в одно место, оно стояло у стены и называлось бочкой.
– ТЭН, – сказал Славик. – У меня их два. Один от бойлера из бытовки, второй от сушилки. Оба целые, я их снимал сам.
– Ставь.
– Я и говорю, что ставлю. Я пришёл сказать, что вода в бочке от этого будет греться.
Мы посмотрели друг на друга.
– Горячая, – сказал Славик.
– Горячая, – сказал я в предвкушении.
– Постоянно.
Дальше разговаривать было незачем, и мы пошли ставить.
Ставили до обеда.
ТЭНы Славик посадил в бочку через резьбовые муфты, которые Рустам выточил за час, и посадил их так, чтобы вынимались. Провод к ним пустил толстый, с подвала, с барабана. На стене собрал щиток из трёх старых рубильников, подписал их мелом, и на каждом стояло число.
– Ступени, – сказал он. – Полтора, три и четыре с половиной.
– А если разом всё?
– Разом всё – это девять. Ровно столько, сколько машина отдаёт, и ни ватта сверху.
К обеду балласт работал.
Оба ТЭНа стояли в бочке. Бочка стояла у стены. Через неё шла вся мощность, которую машина отдавала. Когда в цеху включали точило, Славик убирал с балласта ступень. Когда точило выключали, ступень возвращалась.
Первые полдня он стоял у щитка сам и щёлкал руками, и лицо у него было такое, будто он ведёт машину по обледенелой дороге. Потом приноровился и стал успевать заранее: слышал, как Гера идёт к точилу, и снимал ступень до того, как тот нажимал кнопку.
Машина при этом ничего не замечала.
Обороты держались, лампы стояли без дрожи, и стрелка у Славика на щитке гуляла не больше, чем на дизеле.
– Это регулятор, – сказал он с гордостью. – Руками. Моими.
Рустам добавил к этому своё.
Он поставил на паровой трубе вторую заслонку, повесил на неё груз и завёл от заслонки тягу вниз, к валу. На валу он посадил муфту с двумя грузиками на пружинах: разгоняется вал – грузики расходятся, муфта ползёт, тяга прикрывает пар.
Работало оно грубо и через раз. Но разноса у нас теперь быть не должно.
К вечеру Славик уже вёл бочку в тетради: сколько нагрели, сколько ушло, сколько долили. Он сказал, что теперь у него два счёта, солярка и вода, и что вода ему нравится больше, потому что она возвращается с реки.
Вечером Саныч подошёл к бочке и потрогал её ладонью.
Стоял он около неё долго.
– Сынки, – сказал он наконец. – А вода-то кипит.
Душ мы сделали за один день, и день этот оказался самым счастливым за два месяца.
Придумывали его все и сразу, и каждый лез со своим. Гера требовал сделать сразу на два места, Стас предлагал вывести трубу на второй ярус и сделать напор, Саныч сказал, что ему хватит шайки, и что он мылся шайкой при советской власти и при ней же собирается закончить.
Бочку подняли на раму из швеллера. Под неё встал поддон, сваренный из листа. Сверху сел кран от старой мойки. Занавеску Гера сшил из брезента, оставшегося от мешков, и сшил он её сам, потому что мешки шили без него и он это помнил.
Славик пришёл смотреть и первым делом посчитал.
– Двести литров горячей, – сказал он. – Каждый день. Бесплатно. – Он подумал. – То есть за жилу.
– За жилу.
– Тём, я хочу сказать одну вещь.
– Говори.
– Шестьдесят дней я мылся кружкой из канистры. – Он снял очки. – Я иду первым.
Он пошёл первым, и никто не спорил.
– Полотенце есть? – спросил Стас.
– У меня есть, – сказал Славик из-за занавески. – Я его с мая держу в шкафчике.
– Зачем?
– На вот такой случай.
Мылся он двадцать минут. Из-за занавески шёл пар, и слышно было, как он там фыркает и говорит сам с собой.
Вышел он красный, в чистой рубахе, с мокрой головой, и лицо у него было такое, какого я не видел у него ни разу.
– Всё, – сказал он. – Теперь можно жить.
[ image43 ]
Мылись по очереди до темноты. Стас после душа ходил и трогал свои волосы. Рустам мылся молча и вышел в чистой майке, которую, как выяснилось, берёг с первого дня. Гоша сидел на опоре и смотрел на пар над брезентом сверху, и на третьем человеке слетел и сел ближе, на забор, отчего забор прогнулся, и Славик сказал, что забор он в смету не закладывал. Саныч пошёл предпоследним и вышел через пять минут, потому что мыться долго считает баловством. Гера пошёл последним и пропал.
Через двадцать минут Славик встал у занавески.
– Ты там уснул?
– Я моюсь!
– Ты моешься двадцать минут. Двести литров на шестерых, тридцать три литра на рыло. Ты своё вымылся десять минут назад.
– Славик, отвали.
– Я тебе не отвалю. Я тебе завтра кран закручу.
В ту же ночь Саныч перестирал всё, что у нас было грязного, потому что горячей воды стало больше, чем нужно шестерым. Утром двор был увешан бельём, и двор от этого стал похож на человеческое жильё в первый раз с того дня, как мы сюда упали.
Утром Славик сидел у бочки и мерил рейкой уровень, и по лицу его было видно, что душ у него теперь в одном ряду с соляркой и гвоздями.