Страница 65 из 94
– Мне нужно ведро, вода и часы, – сказал он. – И чтобы никто не дышал.
Ведро взяли оцинкованное, на десять литров. Воду набрали из реки и дали ей постоять, чтобы сравнялась с утренней. Пластину положили на два кирпича, накрыли куском листа, и на лист встало ведро.
Он записал время, сел на ящик напротив и стал ждать.
Ждать пришлось недолго.
Сначала не происходило ничего. Гера успел сказать, что так и будет, потому что вода в этом ведре не кипела никогда. Через полминуты по стенкам пошли мелкие пузыри. На второй минуте ведро загудело, тем низким звуком, который у чайника идёт перед свистком.
К концу второй оно закипело.
[ image40 ]
Он записал минуты и посидел ещё немного, глядя в тетрадь.
– Примерно тридцать киловатт, – сказал он. – С небольшим. Десять литров, от речной до кипятка, за две минуты. Тут считать нечего, тут школа.
Он поднял голову. Вид у него был почти счастливый.
– Тём. У меня прибор.
– Ведро?
– Ведро, вода и часы. Всё, что мне было нужно с того дня, когда мы мерили ладонью эльфа. Теперь у меня число, и я могу его повторить хоть завтра, хоть через месяц.
– На воздухе она у тебя просто тёплая, – сказал я.
– На воздухе с неё никто не берёт. – Славик постучал карандашом по ведру. – Воздух берёт мало, вода много. Сколько с неё берут, столько она и отдаёт. Я так понимаю.
Саныч сидел рядом и курил свою траву.
– Тридцать киловатт, – сказал он задумчиво. – Сынок, это котёл на хороший дом.
– Котёл на дом, – согласился я.
– А хотели мегаватт.
– Хотели.
– Ну, по крайней мере честно.
Гера потрогал ведро и отдёрнул руку, и на этом вопрос про жилу у него закрылся. Кипяток он понимает лучше любых киловатт.
Он посчитал ещё раз и повернул тетрадь ко мне.
Тридцать с небольшим киловатт – это семьсот с лишним ладоней эльфа. Одна пластина размером в локоть даёт столько, сколько семьсот эльфов, положивших руку на светильник.
Только это тепло.
Ночью я не спал а опять считал.
Одна токарка съедает десять киловатт главным приводом, лазер с чиллером больше, компрессор ещё больше. Чтобы цех работал как цех, нужно тридцать на щите, и это при том, что разом мы всё равно ничего включать не станем.
Тепло в ток переходит плохо. Паровая машина, какую мы соберём из того, что есть, на полутора атмосферах донесёт до щита двадцатую часть, и то если повезёт. Тридцать на щите выходило в двадцать пар.
Двадцать пар – это сорок резов, четыре дня лазера и литров сто шестьдесят солярки. Столько у нас было.
А дальше начиналось то, чего у нас не было.
Тепло само по себе не крутит ничего. Его надо превратить в пар, пар подать в машину, машина должна крутить вал, а вал – генератор. Паровой машины у нас нет. Котла нет. Есть бочка, труба, компрессор и две токарки, на которых всё это можно выточить, если жечь дизель.
Ту же самую солярку просит турбина на лотке, которую мы точим третью неделю.
Я лежал и перебирал это по кругу, и к утру у меня осталось одно решение, и оно было простое до неприличия.
Утром я собрал всех у щитка и сказал.
– Жжём остаток.
Гера не понял. Стас понял наполовину. Рустам кивнул сразу. Он всегда кивает, когда решение принято и спорить поздно.
А Славик посмотрел на меня так, будто ждал этих слов давно.
– Повтори, – сказал он.
– Жжём остаток солярки. Весь, кроме аварийного. На точение турбины, на цилиндр, на вал, на всё, что нужно, чтобы дизель больше не был нужен.
– Четыреста пятьдесят литров, – сказал Славик.
– Знаю.
– А если не выйдет?
Тишина после этого вопроса вышла та самая, которую я слышал в цеху ровно один раз, в самый первый день.
– Если не выйдет, мы останемся без солярки и без пара, – сказал я. – И будем зимовать при свечах и делать гвозди руками. Это я тоже знаю.
– Хорошо, – сказал Славик.
– Что хорошо?
– Что ты это сказал вслух сам. – Он снял очки, протёр их и надел обратно. – Я это посчитал на третий день, как мы поставили колесо, и ждал, когда ты дойдёшь. Теперь можно работать.
Он открыл тетрадь на чистой странице и написал сверху одно слово, и слово было короткое.
Остаток.
Саныч у плиты слушал это молча и в конце сказал, что на его памяти так делали дважды, и оба раза это называлось красиво, а кончалось по-разному.
Гера стоял и переводил взгляд с него на меня.
– Я одного не понял, – сказал он. – Мы сейчас сожжём всё, чтобы потом не жечь ничего?
– Да.
– Ну ладно, – сказал Гера. – Это я понял.
Работали шесть дней и работали всеми руками сразу.
Людей я развёл так, чтобы завод при этом не встал. Гера с утра до обеда на плите: гвозди это еда, и еду останавливать нельзя. После обеда он на воде и на бочке. Стас на второй токарке. Рустам на первой и на сварке. Славик на щитке, на литрах и на всём, что можно посчитать. Саныч на плите, на каше и на том, чтобы мы не поубивались.
Котёл вышел из бочки. Взяли двухсотлитровую из-под масла, а ту, что под воду, не тронули: Гера вырезал днище, Рустам заварил, потом мы поставили её на попа и врезали в бок фланец под трубу. Пластину вделали в под, на два кирпича, так, чтобы она грела воду через лист, и Рустам обложил всё это глиной, оставшейся от лотка.
Носили втроём и носили два дня. От воды до ворот триста шагов, от ворот до котла ещё двести. Бочка это два десятка ходок с двумя вёдрами, и на десятой Гера перестал шутить. Мозоль он сорвал на левой ладони и обмотал тряпкой.
Глину месили тут же, у ворот. Оставалось её от лотка мало, и Рустам разводил её жиже обычного, чтобы хватило обмазать бочку целиком.
– Сядет и потрескается, – сказал Саныч, глядя на это.
– Сядет, – согласился Рустам. – Я её потом подмажу.
– Так все говорят.
Он подмазал её на второй день. И на третий. И на четвёртый тоже.
Теплоблок Рустам собирал сам и никого к нему не пускал.
Пластину он посадил в под на два кирпича, чертой вниз. Сверху лёг стальной лист в палец, и через этот лист тепло уходило в воду. Между листом и пластиной он проложил притирку и стянул всё шпильками, по четыре с каждой стороны.
Медный хвост он вывел наружу и закопал за углом цеха, в сырой грунт у водостока. Почему именно там, он объяснить не смог.
– Так лучше, – сказал он.
– Почему?
– Не знаю. Так лучше.
Цилиндр взяли от компрессора.
– Компрессор гоняет воздух поршнем. Пар будет гонять поршень. Клапаны придётся делать заново, свои, и вал перебрать.
– Сколько?
– Три дня. Если ничего не лопнет.
– А если лопнет?
– Тогда четыре.
Лопнуло на второй.
Сначала лопнуло по мелочи: первый пуск на холодную дал свищ по шву бочки, тонкий и злой, и струя прошла в палец от Гериной руки. Заваривали остывшую. Потом грели заново. Потом ждали. Гера после этого стоял от бочки на два шага дальше, чем раньше, и никому об этом не сказал.
С золотником он провозился дольше всего.
Заготовку взял чугунную, из обрезка, обточил по наружной и стал резать паз. На третьем проходе по краю паза пошла трещина, тонкая, в волос, и было видно, что она пойдёт дальше.
Рустам остановил станок и постоял.
– Раковина, – сказал он. – Внутри была.
– Видно было?
– Нет.
Он снял заготовку, положил её на верстак отдельно от всего и пошёл искать вторую. Вторую он выбирал долго, обстукивал каждую ручкой напильника и слушал.
Эту он резал медленнее, с проходом в половину прежнего, и паз вышел чистый. Притирал он его к цилиндру пастой, той самой, банка которой у нас одна, и притирал полдня, и каждые полчаса вытирал и смотрел на свет.