Страница 64 из 94
Глава 21
Третью пластину Стас вырезал через день после того, как мы вернулись из-за реки.
Причина была простая. Первая лежала в цеху синяя и мёртвая, вторая горела на жиле, запасной у нас не осталось. Резали по тому же файлу, тем же малым ходом, в три прохода. Литры ушли в расход, и Славик головы не поднял.
Пластину положили под лампу и забыли про неё на сутки, потому что руки были заняты другим.
Нашёл её Гера, и нашёл он её задом.
Он сел на верстак, куда садится всегда, посидел, поёрзал и слез.
– Тём.
– Что.
– Она тёплая.
Я подошёл и положил ладонь.
Пластина была тёплая. В цеху при этом стоял холод, горн не топили третий день, и от лампы над верстаком тепла шло не больше, чем от свечки.
Стас потрогал её и сел рядом на корточки.
– Я её не калил, – сказал он. – Она со станка вышла холодная. Я сам её обдувал.
Рустам взял пластину, перевернул и посмотрел на черту с торца. Линия была чистая, без окалины и без цвета, точно такая же, какой вышла из станка.
– Греется сама, – сказал он. – От черты.
Мы стояли вокруг верстака. Молчание вышло затяжное.
Потом Славик снял очки и сказал.
– У нас на жиле лежит такая же.
Проверяли до ночи и весь следующий день. Сначала унесли пластину в подвал. Положили на бетон, подальше от всего, что греет. Через полчаса она была тёплая.
Потом вынесли её за ворота, на срез, и положили прямо в траву. Тёплая.
Потом её накрыли брезентом. Из-под брезента тянуло, как от печки.
Потом мы обмотали её ветошью, и ветошь к вечеру просохла.
В середине этого Саныч принёс чай и сказал, чтобы ему объяснили простыми словами. Гера объяснил. После его объяснения Саныч постоял, посмотрел на пластину и спросил, можно ли на ней жарить.
Стас в это время бегал. Бегал он в прямом смысле: от цеха до жилы верста в гору, и он сделал этот путь четыре раза за день.
Первый раз он снял с плиты наш съёмник и положил его в траву чертой вниз. Гера при нём держал ладонь на третьей пластине и заорал от ворот так, что слышно было на тракте.
– Остыла!
Он вернул съёмник на камни, и пластина в цеху потеплела за минуту.
Второй раз он положил рядом со съёмником светильник, чтобы тот горел и тянул. Пластина в цеху стала холоднее, и это отметили в тетради.
Гоша в эти дни сидел не на опоре.
Он перебрался на осыпь над жилой и лежал там, свесив голову вниз, и лежал так весь день, и на второй день решил тоже там остаться. Снизу от ворот он был виден бурым пятном на сером, и Гера ходил смотреть на него в обед.
– Он греется, что ли?
– Может, и греется.
Пластина под ним на плите была чуть тёплой, я её трогал сам. Греться там было не от чего, и всё равно он лежал.
Третий раз мы подняли наверх первую, сгоревшую. Положили её на плиту рядом со второй, чертой вверх, как положено.
Нигде ничего не нагрелось.
– Она мёртвая, – сказал Стас. – Линия синяя, кромка в окалине. Она уже другая.
Последнюю проверку придумал Славик.
– Унеси её от завода, – сказал он Стасу. – И меряй.
Пластину носили в тот день дважды.
За воротами, у среза, она грела как в цеху. На тракте, шагах в трёхстах, уже слабее. Славик держал над ней ладонь и сказал, что разницу чувствует.
У моста, в двух верстах вниз, она стала чуть теплее руки.
– Садится, – сказал Славик, когда вернулись. – Чем дальше, тем меньше.
– Насколько дальше?
– Этого я тебе не скажу. Мне надо мерить ведром в каждой точке. Ведро я через мост не потащу.
Потом он подумал и добавил то, что я уже понял сам.
– Верста у нас, считай, впритык. Повезло, что жила рядом.
Я стоял над двумя пластинами, одинаковыми по размеру и разными по линии, и до меня доходило медленно, как доходит всегда, когда вещь простая.
Две одинаковые черты работают вместе. Одна лежит на жиле и берёт. Вторая стоит, где поставили, и отдаёт. Между ними нет ничего: ни провода, ни меди, ни трубы. Только земля под обеими и медный хвост, который Рустам вывел в грунт.
– Тём, – сказал Стас. – Ты понял?
– Понял.
– Скажи вслух.
– Пара, – сказал я. – Их надо две.
Гера смотрел на нас, как на двух дураков. Потом до него дошло тоже, и он сел.
– Погоди. То есть силу можно просто... сюда?
– Похоже.
– А почему тогда они так не делают? У них этих плит полный двор.
Ответ у меня был, и он был довольно простой.
У них линия гуляет. У каждого резчика своя рука, и двух одинаковых черт ни один из них не сделает за всю жизнь, даже если очень захочет. Мы это видели своими глазами на ржавом съёмнике: ширина с ноготь, потом полтора ногтя, потом заход на повороте.
А у нас стоит станок, которому всё равно, первую линию он режет или сотую.
– Славик.
– Считаю, сколько стоит этот файл, – сказал он. – Получается, что он стоит дороже завода.
Он захлопнул тетрадь.
– Тём. Кто ещё знает, что мы режем одинаково?
– Гриша знает, что мы режем. Ондри знает. Хёгни видел клеймо.
– Что режем одинаково?
Я подумал.
– Стас показывал в Бочках светильники. Две штуки, через Гришу.
– Значит, знают.
Спорить тут было не с чем, и приказ вышел сам собой.
Славик перед этим открыл свою страницу, ту, где сверху написано, кому мы мешаем, и дописал туда строку про приказчика, который ходил по железному ряду и спрашивал, чем мы платим. Строк на странице стало три.
Отдающую в тот же вечер увели в цех и положили в угол, к старой печке. Рустам приладил её так, что от ворот она читалась плитой от печки. Собирающая осталась на жиле, и снаружи она ничем не отличалась от той рухляди, которую мы купили у гильдии за сорок марок.
– Наверху стоит съёмник, и всё, – сказал я. – Своей работы. Про пару не знает никто. Ни Гриша, ни Ондри, ни Хёгни.
– А если спросят, чем тянем?
– Скажем, что своим съёмником. Это правда.
Лист с контуром и файл Стас унёс в бытовку. Вернулся он через полчаса и сказал, что положил их в коробку из-под линз, туда же, где ключ от подвала.
Хёгни пришёл по своему кругу, к полудню.
Во дворе он постоял у канавы, потрогал ладонью лоток, где вода шла в колесо, и поднял голову на гору. Отсюда плита над рыжим ручьём не видна, и он всё равно посмотрел именно туда.
– Наверху у тебя что?
– Съёмник.
– Свой?
– Своей работы.
Он покивал и перешёл к делу.
– В Бочках про тебя спрашивали. Приказчик гильдии, ходил по ряду и пытал, кто у тебя берёт железо и чем ты платишь.
Потом он спросил про зиму: спускать ли лоток, ставить ли заслонку, и есть ли у меня люди на это. Людей у меня не было, и он это знал не хуже меня.
Уходя, он остановился у ворот и сказал ещё одно.
– Если тебе зимой будет нужна помощь, скажи мне до снега. После снега они уже у других.
Саныч сунул ему кружку, и Хёгни выпил её стоя, вернул и ушёл на юг, и шёл он быстро: круг у него длинный, а день короче с каждой неделей.
Про тёплую пластину в цеху при нём не сказали ни слова. Гера обошёлся, и я это отметил.
Вечером я сел и попробовал уложить это в голову.
Наверху лежит вещь, которая берёт. Внизу стоит такая же, которая отдаёт. Между ними верста поля, тракт, канава и кусок нашего забора, и по этой версте не идёт ничего, что можно потрогать. Ни провода, ни трубы. При этом в цеху теплеет железо.
Я перебрал все объяснения, какие знал, и все они кончались одинаково: так не бывает. Потом вспомнил, что в этом мире светильник загорается от ладони, и перестал.
Мерить взялся Славик, и взялся он за это с таким лицом, какого я у него не видел с Земли.