Страница 63 из 94
Рассказали за ужином, всё и подряд.
Рассказывал я, потому что Стас рассказывать не мог: как обычно начинал, вскакивал, показывал руками, садился обратно. Рустам молчал и ел.
Сначала никто не поверил. Потом поверил Гера и тут же потребовал вести его туда завтра. Потом Славик спросил, какие у нас фонари и когда их заряжали, и Стас принёс свой и сунул ему в руки.
Славик разобрал его прямо за столом, между мисками, посмотрел контакты на свет, пощёлкал кнопкой, собрал обратно и включил. Фонарь горел.
– Исправный, – сказал он.
– Я знаю, что исправный!
– Я тоже теперь знаю.
Гера стоял у стола и не садился.
– Тём. Я пойду.
– Нет.
– Там же люди были! Ты понимаешь? Люди! Такие, как мы!
– Понимаю.
– Так почему?!
Я подождал, пока он договорит. Он договорил и стоял красный.
– Потому что штольня на том берегу, – сказал я. – На дворфьем. Потому что у гильдии на нас уже есть строка, и Хёгни у ворот сказал, зачем такие строки заводят. Потому что туда давно никто не ходит, и тропа от моста теперь будет видна с тракта. Одну тропу спишут на рудознатцев. Шестерых туда-сюда не спишут ни на кого.
– А если мы тихо?
– Гер. Ты тихо не умеешь.
Саныч засмеялся первым. Гера посмотрел на него, потом на меня, и сел.
– Нечестно, – сказал он, уже без злости.
– Нечестно, – сказал я. – Но так.
Славик долго что-то писал, потом закрыл тетрадь и снял очки.
– Кто ещё знает?
– Никто.
– Хёгни знает, что там штольня.
– Про штольню знает любой в Бочках. Про зал не знает никто, иначе туда давно бы прорубились.
– Пробовали, – сказал Рустам. – Царапины.
– Пробовали через стену, в лоб. Про проход под завалом не знали.
Славик надел очки.
– А камень?
– Оставили на столе.
– Правильно, – сказал Славик, и это было первое за вечер, в чём он со мной согласился.
– Значит, так, – сказал я. – Туда ходим втроём: я, Стас, Рустам. Больше никто. Руду оттуда носим, руды там много, и если кто спросит, мы носим руду. Про зал за ворота не уходит ни слова. Ни Грише, ни Ондри, ни Хёгни, ни за кружкой, ни в шутку.
– Это ты уже говорил, – сказал Славик. – Про жилу.
– Теперь говорю про это.
Саныч докурил, растёр окурок о край ящика и посмотрел на меня.
– Сынок.
– Ну.
– Они маленькие были? Ладони эти.
– Разные. Как у нас.
Саныч покивал.
Стас после ужина сел в угол с блокнотом и лампой и не вставал до ночи. Я заглянул к нему, когда шёл мимо. Он рисовал плиту по памяти, три ряда, и в каждый отпечаток вписывал крошечную цифру. Мой стоял в нижнем ряду третьим. Его во втором седьмым. Цифр всего было тридцать одна.
Когда все разошлись, я сидел на крыльце бытовки и смотрел на свою руку.
Рука была как рука: пять пальцев, мозоль от ручника, царапина от шиповника поперёк запястья. Я сжал её и разжал. Ничего не болело, ничего не немело, никакого тепла в ней не было.
Её просто где-то уже знали.
Зал малых приёмов в Ан-Виррене не имел стен.
Их заменяли стволы, сросшиеся в кольцо так давно, что никто уже не помнил, сажали их или они выросли сами. Между стволами висел свет, мягкий и без источника. Посередине стоял стол, и за столом сидела женщина, которой на вид было лет двадцать пять.
Лаэрнаэль ан Тоурин стоял перед этим столом и не знал, выйдет ли он отсюда писарем.
Донесение его шло вверх больше месяца, из управы в управу, в общей стопке. Девять дней назад его самого сняли с порубежной управы и посадили на лошадь, не сказав зачем. Писарь второй руки перед королевой не стоит никогда. Он это знал, и все, кто вёз его сюда, это знали тоже, и потому за девять дней никто с ним по дороге не заговорил.
Королева держала в руках его донесение. Читала она недолго, потом положила его на край стола, не дочитав, и оставила в руке один лист.
Рисунок. Срез у ворот, снятый им в первое же утро в долине: прямая линия сквозь чужой камень, край без единой выкрошенной крупинки.
Рядом на столе лежала стопка старых листов, тёмных по краям. Сверху был виден один: шов между плитами моста, тонкий, с тёмным стеклом внутри.
Она положила его рисунок рядом со стопкой и долго смотрела то на один лист, то на другой.
[ image39 ]
– Скажи мне, писарь порубежья, ибо ты стоял у этого края своими ногами и касался его своей рукой, чего не делал никто из тех, кто писал мне прежде, – когда была проведена эта линия?
– Государыня, я описал её так, как увидел.
– Ты описал её прекрасно, и я благодарна тебе за каждую черту. Но я спрашиваю о другом, и спрошу иначе, чтобы тебе было легче: сколько зим пролежал этот край под небом, прежде чем ты к нему подошёл?
– Край твёрд, государыня. Твёрже любого камня, что я знаю.
Она не поправила его. Она подождала, пока он договорит.
– Мосты стоят более тысячи лет, – сказала она. – Тракт стоит столько же. Двери хранилищ стоят посреди наших городов, и мои подданные ходят мимо них каждый день, а я храню здесь рисунок каждой из них, снятый лучшими руками королевства. На всех этих рисунках край старый. Я прошу тебя, писарь, и прошу в третий раз: этот край был старым?
Лаэрнаэль молчал долго.
Потом он сказал то, что полтора месяца держал при себе и не вписал в донесение, потому что не знал, какими словами такое вписывают.
– Нет, государыня. Под краем была живая трава. Её придавило, и она ещё не успела пожелтеть.
Королева кивнула.
Она взяла его рисунок и положила его отдельно от стопки. Потом сделала знак, что он может идти.
Он поклонился и пошёл к выходу из кольца стволов.
За его спиной не шевелился ни один лист.
_______________
Охохо! А кто это тут у нас? Узнали? Ну такой грех лайк не поставить!
Курсивом выделил их диалог для понимание, что они говорят на своем языке.