Страница 62 из 94
К вечеру первого дня щель стала лазом. Утром второго лаз стал проходом.
В полдень Рустам вынул последний камень из-под кровли, посветил внутрь и долго смотрел.
– Можно, – сказал он.
За завалом был коридор.
Дворфья штольня входила в него сбоку и криво, пробитая как будто в последний момент: было видно, где кайло шло по дворфьему камню и где упёрлось в гладкое и дальше уже только скребло. Сам коридор был другой. Высокий, в два моих роста, прямой, со сводом, с полом без единого бугра и со стенами, в которых стоял тот же тёмный блеск, что у моста.
Я встал в полный рост и не достал рукой до свода.
– Для кого это? – сказал Стас. – Дворфу тут три роста.
Никто ему не ответил.
Коридор шёл шагов двадцать и кончался проёмом. Двери в проёме не было. Были пазы в косяке, гладкие, как всё остальное, и в пазах пусто.
За проёмом был зал.
Мы вошли и остановились, все трое, и фонари сами поехали по стенам.
Зал был шагов пятнадцать в длину и десять в ширину. Вдоль левой стены шли полки, вырубленные прямо в камне, в четыре яруса: нижний мне по колено, верхний на уровне глаз. Я поднял руку и положил её на верхнюю полку, не вставая на цыпочки.
Дворф до неё бы не достал и с ящика.
Посередине стояли столы. Каменные, из того же камня, что пол, будто их никто не ставил, и они просто остались, когда вокруг вынимали остальное. Высотой они были мне по пояс. Стас подошёл к одному и положил на него локти, как кладёт их на верстак у себя в цеху.
– По мне, – сказал он. – Тём. По мне сделано.
Вдоль правой стены шла ниша, и в нише были гнёзда: узкие прорези в камне, десятка три, разной ширины. Рустам светил на них долго, потом вынул из-за пояса молоток и примерил рукоятью в одно гнездо. Не лезло. Во второе вошло, но болталось.
– Под ручку, – сказал он. – Под ладонь на пять пальцев.
– У дворфов тоже пять пальцев.
– У дворфов ладонь лопатой. – Он показал свою, широкую, с короткими толстыми пальцами. – Почти каак у меня. А тут узкое.
Я стоял посреди этого и узнавал порядок. Полки под детали, столы под работу, ячейки под инструмент у стены, чтобы брать не глядя. У нас в инструменталке стоит шкаф с такими же ячейками, и сварил его Рустам в первый год, потому что устал искать ключи. Здесь была мастерская. Или кладовая при мастерской. Кто-то стоял у этих столов и работал руками.
Пыли было мало. Костей не было никаких. Пахло сухим камнем, и после мокрой штольни от этой сухости першило в горле.
На одном из столов лежал камень.
Тёмный, гладкий, размером с кирпич, с чуть скруглёнными углами. Больше на столах не лежало ничего, ни черепка, ни гвоздя. Стас потянулся к нему, и я поймал его за рукав.
– Не трогай.
– Почему?
– Потому что мы не знаем, что это.
Он убрал руку и сунул её в карман, чтобы не тянулась. Рустам посветил на камень сбоку и низко, чтобы проступил рельеф. Рельефа не было. На одной грани шла полоса чуть темнее остального, и больше ничего.
Я положил на камень ладонь сам, первым, чтобы никто другой не успел. Камень был холодный, и ничего не случилось. Я подержал руку и убрал.
– А сам тронул. Ну и как? – сказал Стас.
– Просто холодный.
А потом Рустам повёл фонарём по дальней стене и остановился.
В дальнюю стену была вставлена плита.
Тёмная, темнее стен, в рост человека и шириной шага в три. Вставлена она была без шва, и край её угадывался только по цвету.
По плите шли отпечатки ладоней.
Три ряда, штук по десять в ряду, на уровне груди. Вдавленные в камень на палец, чёткие, с каждой складкой, будто камень на секунду стал глиной и тут же застыл обратно. Все пятипалые, все узкие, и все разные: одни больше, другие меньше, у одного мизинец короче обычного, у другого большой палец отставлен далеко вбок.
Мы стояли и светили на них втроём, и никто не делал шага вперёд.
– Люди, – сказал Стас очень тихо.
Никто не возразил.
Я подошёл ближе и повёл фонарём вдоль нижнего ряда.
В нижнем ряду, третий слева, был отпечаток, который я узнал раньше, чем понял, что узнал. Длинная ладонь, пальцы прямые, безымянный чуть короче указательного. Как у меня.
Рука пошла к нему сама, и я не стал её останавливать.
Ладонь легла по размеру, до последней фаланги, до складки у основания большого пальца. Камень под ней был гладкий и чуть теплее стены.
[ image38 ]
Фонари погасли.
Все три разом: мой в левой руке, Стасов, Рустамов. Темнота стала полная, та, в которой не видно собственных пальцев, и в этой темноте было так тихо, что я слышал, как у Стаса стучат зубы.
Раз. Два.
Фонари зажглись.
Я отдёрнул руку. Стас стоял у меня за плечом белый, как стена. Рустам стоял там же, где стоял, с фонарём у лица, и смотрел на плиту.
– Что это было? – сказал Стас. – Тём. Что это было?
– Не знаю.
– Как не знаешь? Ты руку положил, и всё погасло! Все три!
– Стас.
– Все три, Тём! У меня аккумулятор полный, я его вчера заряжал!
– Не ори, – сказал Рустам. – Кровля.
Стас замолчал. Кровля здесь была целая и гладкая, и падать ей было неоткуда, но замолчал он сразу.
Мы стояли и дышали. Где-то в штольне за спиной капала вода, и больше не было слышно ничего.
– Ещё раз, – сказал Стас.
– Нет.
– Тём, ещё раз. Надо понять. Может, это совпадение. Может, фонари сами. Контакт отошёл.
– У всех троих разом?
– Вот и проверим.
Он был прав, и я это знал. Одна погасшая лампочка – это контакт. Три лампочки в трёх руках – это уже что-то другое, и проверить это можно одним способом.
– Рустам. Спички.
Рустам достал коробок. Спички были Санычевы, на счету, но это был тот случай, когда Саныч бы не спросил.
– Зажги и держи.
Он зажёг. Огонёк стоял прямо: воздух в зале не шёл никуда.
Я положил ладонь ещё раз.
Фонари погасли. Спичка горела.
Раз. Два.
Фонари зажглись. Спичка горела всё так же, и Рустам смотрел на неё, пока она не дошла ему до пальцев.
– Огню всё равно, – сказал он и бросил спичку на пол.
Стас уже стоял у плиты и искал.
– Дай я. Тём, ну дай. Если это ты, это одно. А если любой, это совсем другое.
Отпечаток под себя он нашёл быстро, во втором ряду: ладонь узкая, пальцы чуть длиннее моих. Сначала он положил в него руку в перчатке, и не случилось ничего. Тогда он снял перчатку, выдохнул и положил голую.
Фонари погасли.
– Раз, – сказал Стас в темноте. – Два.
Зажглись.
Он стоял с рукой на плите и улыбался глупой улыбкой во весь рот, и руки у него при этом тряслись.
– Любой, – сказал он. – Тём. Любой из нас.
Я посмотрел на Рустама.
– Не буду, – сказал он.
Он поднял свою ладонь к фонарю и показал её нам. Ладонь была шире любого отпечатка на плите, пальцы короткие и толстые, в белых точках от окалины.
– Не моя, – сказал он. – Тут моей нет.
Сказал он это спокойно. К плите он так и не подошёл.
Стас хотел ещё. Я видел это по нему: он бы сейчас перебрал все тридцать отпечатков, с перчаткой и без, с фонарём и со спичкой, и каждый записал бы в блокнот.
– Хватит, – сказал я.
– Тём…
– Хватит. Мы не знаем, что это такое и что оно делает, когда гаснет свет. Посмотрели, и хватит.
Стас отнял руку от плиты и посмотрел на ладонь, будто на ней что-то должно было остаться. Ничего на ней не осталось.
На выходе Рустам остановился у дворфьей жилы, отбил от неё ломом три куска и уложил в сумку поверх утренних. Сумка потяжелела, и он её поправил на плече с видимым удовольствием.
– Руду несли, – сказал он. – Если кто спросит.
Обратно шли молча почти до самого моста. На мосту Стас снова присел над швом, и на этот раз я его не торопил.