Страница 61 из 94
Глава 20
Утром мы разошлись в две стороны.
Гера со Славиком взяли по мешку на плечо и ушли по тракту на юг, в Бочки. Мешки ждали своего часа с прошлой недели, крупы оставалось на два дня, и тянуть дальше было уже некуда. Славик уходил с тетрадью за пазухой и с лицом человека, которому доверили кассу и не дали охраны.
– Возчика возьмёте того же, – сказал я. – Он нас знает.
– Марка двадцать, – сказал Славик. – Я помню.
– Назад завтра.
– Если его не перекупят.
– Тём, не нагнетай, – сказал Гера. – Идём мы, идём.
Саныч оставался на плите и на заводе. Он оглядел нас троих, лом у Рустама, верёвку и фонари у Стаса, и сплюнул себе под ноги.
– Руду несите. Без руды не приходите.
Мы пошли на запад, к мосту.
До моста две версты вниз по реке, и всё это время я думал о том, что за мостом начинается дворфий берег, на котором никто из нас за полтора месяца не был ни разу. Повода не было. Без повода на чужой берег лезть глупо, а повод у нас появился на днях, когда Хёгни махнул за реку и сказал про штольню.
На середине моста Стас остановился и присел над швом между плитами.
– Три миллиметра, – сказал он. – Как и было.
– Пошли.
– Я просто смотрю.
Шов был тот же, что в наш первый поход в Бочки, и тёмное стекло в нём было то же, и трава в него за пять недель так и не проросла.
За мостом тракт уходил на север, в гору, а нам надо было на северо-восток, вдоль реки и потом вверх по отрогу. Дороги туда не было. Была тропа, и по ней давно никто не ходил: её заплело шиповником так, что Рустам шёл первым и рубил, а мы со Стасом шли следом и собирали колючки рукавами.
Шли почти три часа. По прямой выходило семь вёрст от завода, а ногами все десять, потому что отрог приходилось обходить по склону.
На одном повороте тропа вывела на открытое место, и я оглянулся. Завод лежал внизу, за рекой, серой коробкой посреди жёлтого поля, с опорой на углу и с Гошей на опоре. Отсюда было видно всё сразу: канава, колесо на уступе, тракт, дым из трубы, где Саныч варил обед. Выглядело это маленьким и очень заметным. Я постоял и пошёл догонять.
Отвал мы увидели раньше, чем штольню.
Он лежал на склоне бурой осыпью, заросшей по краям, и снизу было видно, что его сыпали долго и понемногу, по одной тачке. Рустам поднялся к нему первым, присел на корточки и начал перебирать камни.
Перебирал он молча минут десять. Потом взял один кусок, тёмный, с ржавым налётом, взвесил на ладони и чиркнул им по плоскому камню. Черта легла бурая, почти красная.
– Железняк, – сказал он. – Бурый. Жирный.
Сколько его там, он сказать отказался: раз сыпали столько, значит, брали, а сколько осталось, видно будет изнутри. Он сложил в сумку пять кусков, каждый с другого места отвала, и только после этого пошёл к устью.
Штольня была дворфья, это было видно сразу. Устье низкое, мне по плечо, крепь из тёсаного бруса, почерневшего до угля. Над крепью в брус был врезан знак: две буквы, и между ними пустое место, будто третью стесали топором.
Стас долго на него смотрел.
– Первую знаю, – сказал он. – Вторую нет. Третьей нет вовсе.
– И как это читать? – спросил Рустам.
– Никак. У меня треть азбуки, и то на слух.
Мы включили фонари и полезли внутрь, Рустам первым, пригнувшись.
Ход шёл в гору полого, и прошли мы по нему метров шестьдесят. Стены были рубленые, в мелкой насечке от кайла, какую оставляет только рука, которая работает так всю жизнь. Два раза попадалась жила, бурая полоса в ладонь шириной, и оба раза Рустам останавливался, светил на неё и молчал. Пахло сыростью и старым деревом. Крепь местами просела, и под двумя рамами пришлось пролезать боком.
На шестидесятом метре ход упёрся в обвал.
Камень лежал от пола до кровли, крупный и мелкий вперемешку, и лежал он давно: между глыбами наросла серая корка. Рустам посветил вверх, на кровлю над завалом, и покачал головой.
– Глухая, – сказал он.
– Что?
– Штольня, говорю, глухая. Дальше хода нет.
Я уже развернулся к выходу, когда Стас окликнул меня.
Он лежал на завале животом и светил в щель под самой кровлей, между двумя глыбами, щель с кулак.
– Посмотри.
Я лёг рядом.
За щелью была стена. Фонарь упирался в неё в метре от завала, и свет на ней лежал сплошным пятном, без единой тени, потому что тени падать было не от чего. На ней не было насечки, не было следа кайла, не было ни одной выбоины. Она уходила вверх и вниз из пятна света, гладкая и тёмная, как срез асфальта у наших ворот.
А поперёк этой гладкости шли царапины. Короткие, частые, в несколько рядов, и все в одном месте, на уровне груди.
– Киркой, – сказал Рустам у нас за спиной. Он смотрел поверх наших голов. – Кто-то пробовал её взять. И не взял.
Мы полежали ещё минуту. Потом Стас вытащил руку из щели и сел.
– Тём. Это как на мосту.
– Вижу.
– Нет, ты послушай. Это как на мосту, и как у ворот. Это одна и та же рука.
Рустам ничего на это не сказал. Он посветил на кровлю над завалом ещё раз, на этот раз долго, и потрогал крайнюю раму ладонью, как трогал колесо.
– Крепить надо, прежде чем трогать, – сказал он. – Доски, клинья. Два дня.
– Послезавтра, – сказал я. – Завтра носим руду и смотрим, что это за руда.
Назад шли быстрее, под гору. Разговаривали мало. Стас два раза начинал что-то говорить и оба раза бросал на полуслове, и на второй раз Рустам положил ему руку на плечо и так шёл с ним рядом шагов сто.
Гера со Славиком вернулись на другой день к вечеру, на телеге того же возчика.
С телеги сгрузили четыре мешка крупы, два пуда муки, пуд солонины и соль. Возчик получил свою марку двадцать, пересчитал, кивнул и уехал, не дожидаясь ужина.
– Тридцать пять девяносто, – сказал Славик и сел на ящик.
Больше он ничего не сказал, и мне этого хватило: мешки ушли, еда есть, до следующего торга доживём.
– Руда? – спросил он из вежливости, глядя уже в тетрадь.
– Руда, – сказал Рустам и высыпал на верстак свои пять кусков.
Потом за столом стало слишком тихо, и Славик поднял голову.
– Что ещё?
Рассказывал Стас. Рассказывал он путано: начинал с моста, перескакивал на знак над устьем, возвращался к мосту, забывал про царапины и возвращался к ним. Гера слушал, забыв про ложку. Саныч слушал, покуривая свою траву, и в одном месте хмыкнул так, что Стас сбился.
– Гладкая, – повторил Гера, когда Стас кончил. – Как у ворот?
– Как у ворот.
– Так надо же глянуть, что за ней!
– Глянем. Послезавтра.
– А я?
– А ты на плите.
Гера посмотрел на меня, потом на Саныча, потом опять на меня.
– Тём, это нечестно.
– Нечестно, – согласился я. – Там кровля висит. Нас трое, и троих я, если что, вытащу. Шестерых не вытащу.
Саныч выпустил дым.
– Правильно говорит, – сказал он. – В шахту толпой не ходят. У нас на участке за такое премии лишали.
– У вас на участке шахты не было.
– Не было. А премии лишали.
Рустам весь тот день просидел с рудой у горна: кусок раскалит, остудит, поскребёт, взвесит на руке, раскалит другой. К ночи он сказал одну фразу, и больше в тот день от него никто ничего не добился.
– Руда есть. Сколько её, узнаем, когда дойдём.
Крепили два дня.
Доски остались от колеса, клинья Рустам нарубил на месте из того же шиповника, что рубил по дороге, только стволы выбирал потолще. Работали втроём и по очереди: один держит фонарь, двое крепят. Завал разбирали сверху, камень за камнем, и каждый камень передавали назад по цепочке и складывали вдоль стены, чтобы не загородить себе выход.
Рустам ставил раму на каждый метр и не торопился сам и не давал торопиться нам. Два раза сверху сыпалось, и оба раза он поднимал руку, и мы стояли и слушали кровлю, пока он её не опускал.