Страница 59 из 94
Рустам вышел из цеха, вытирая руки, и спросил Хёгни через Стаса про руду. Где её тут брали раньше, когда брали.
Хёгни посмотрел на него, потом на реку.
– За рекой. – Он показал подбородком на северо-восток. – Штольня. Старая.
– Работает?
– Бросили. Давно. Туда никто не ходит.
Рустам кивнул и больше ничего не спросил, но я видел, куда он смотрел, пока вытирал руки.
Уходя, Хёгни остановился у ворот и сказал то, ради чего сидел.
– В Бочках знают, что ты купил камень у гильдии.
– Знаю.
– Откуда?
– Я сам им сказал. Меня спросили имя, и я назвал.
– Ты не знаешь. – Он поправил лом за поясом. – Ты думаешь, это про камень. Это про то, что у них теперь есть строка, где написано, кто ты и откуда.
– И что они с ней сделают?
– Пока ничего.
Славик подошёл ко мне, когда рядчик уже скрылся за поворотом. Он стоял у двери цеха и слышал всё.
– Строка, – сказал он.
– Строка.
– Имя, откуда, и что купил.
– И пока ничего.
Он кивнул и пошёл к себе. По спине было видно, что строку эту он уже завёл сам. В тетради, на отдельной странице, у которой сверху написано: кому мы мешаем.
Резали на другую ночь после его ухода, и резали сорок восемь минут.
Славик стоял у щитка всю дорогу и на часы смотрел чаще, чем на станок, потому что считал литры.
Сопло Рустам выточил накануне из медного прутка и поставил своё, потому что родное за месяц работы сточилось.
Перед пуском он протёр линзу, и протирал он её так, что на это было тяжело смотреть: ватой, круговым движением от центра, в четыре приёма, и после каждого смотрел на неё под лампой на просвет.
Сопло выточить можно, линзу нельзя. Стас сказал это ещё в конце первого месяца, когда мы считали станки, и с тех пор линзу у нас трогает один Рустам.
Стас вёл рез на малой мощности и в три прохода.
Объяснил он тем, что калёную сталь берут в несколько заходов, иначе кромку поведёт и ширина уплывёт на повороте, и выйдет у нас то же, что у них, только своими руками и за свою солярку.
Пластина лежала в станке зеркалом вверх, и в зеркале отражалась головка.
Пахло горячим металлом и маслом. Под полом гудел дизель. Каждая минута этого гула была у Славика записана в литрах.
Первый проход шёл двадцать минут, и за эти двадцать минут никто в цеху не сказал ничего.
Гера стоял у дверей и три раза выходил курить, хотя курить ему было нечего: свою траву Саныч так и не дал. Саныч не выходил вовсе. Он сидел на ящике у щитка, рядом со Славиком, и они молчали вдвоём, что случается у них раз в месяц.
Второй проход пошёл быстрее.
– Долго ещё? – спросил Гера.
– Двадцать восемь минут, – ответили от щитка. – И два литра с лишним.
На третьем Стас остановил станок посреди петли, подошёл, посмотрел на кромку через лупу и пустил снова.
– Что там? – спросил Гера от дверей.
– Ничего. Смотрю.
На последних сантиметрах он сбавил подачу и довёл петлю до стыка медленно.
Стык он вывел в то же место, откуда начал.
В двадцать минут третьего он выключил станок и поднял крышку.
Мы стояли и смотрели на пластину, и пластина была красивая.
Линия шла по ней замкнутой петлёй с двумя петлями внутри, одной ширины по всей длине, с чистой кромкой без наплыва. На повороте она не расширялась. Стыка не было нигде.
Рустам снял её щипцами, положил на лист и обдул.
Потом он взял лупу и прошёл по петле от стыка до стыка, сантиметр за сантиметром, и ушло на это минут десять. Мы ждали молча.
– Чисто, – сказал он наконец. – Нигде не гуляет.
Наверх её понесли утром, как развиднелось, вдвоём, на тех же носилках.
Своя шла легче ржавого, палец стали против двух пальцев камня, и последние тридцать шагов по осыпи Рустам опять нёс один, только на этот раз ни разу не остановился.
Гоша сидел на опоре и провожал нас глазами до поворота.
Ржавый съёмник мы сняли с плиты и положили в траву рядом. Свой лёг на его место, на те же три камня, и Рустам выставил его по уровню.
Светильник Стас положил на черту сам. Руки у него при этом не дрожали. Дрожал Гера, но Гера дрожит всегда, когда ждёт.
Светильник загорелся сразу, без задержки.
И загорелся он по-другому.
Свет был белый, видный при дневном солнце шагов на пять, и свет этот стоял не мигая. Сильнее от этой жилы мы не видели ничего.
Секунды три никто не двигался.
Гера сказал короткое слово и сел на корточки.
– Работает, – сказал он и засмеялся. – Тём, работает же!
– Работает.
Славик достал тетрадь.
Записать он не успел.
На второй минуте свет качнулся. На третьей стал желтеть. Стас потянулся к пластине и отдёрнул руку, и над ней дрожал воздух, как над плиткой.
– Горячая.
– Сильно? – спросил Рустам.
– Не взять.
– Время, – сказал Стас.
– Четыре минуты.
– Уже желтее.
– Вижу.
Мы сидели вокруг неё и смотрели, как она умирает.
Линия темнела с одного конца, и темнота шла по ней медленно и без рывков. Так ползёт цвет по калёной детали, которую передержали в печи. Сначала соломенный. Потом бурый. Потом синий.
[ image36 ]
На шестой минуте свет погас совсем.
Пластина остывала ещё полчаса, и всё это время никто не уходил.
Гера один раз сказал, что надо попробовать ещё, и сам понял, замолчав после этого.
Стас сидел на корточках, обхватив колени, и с того места, где сидел, не сдвинулся ни разу.
Когда её стало можно взять, Рустам взял её первым. Повернул к свету и долго смотрел на линию с торца, наклоняя пластину то так, то эдак.
– Кромка почти целая, – сказал он. – Геометрия вся на месте. Прогар... Она просто умерла.
Линия была синяя по всей длине, с окалиной по кромке, и вся её одинаковость, за которую мы отдали сутки света, теперь не значила ничего.
Я стоял и думал. Сутки света. Два часа полировки. Ночь работы. Калёная пластина. И шесть минут.
Вниз её нёс я, завёрнутую в брезент, и тепло шло сквозь брезент до самой осыпи. Гоша сидел на опоре там же, где мы его оставили, и смотрел на нас так же, как утром.
Разбирали это вечером, в цеху.
Пластину положили на верстак под лампу, и она лежала там синяя и мёртвая, и каждый, кто проходил мимо, на неё смотрел.
Версий было три, и первые две развалились сами.
Гера сказал, что перекалили. Рустам показал ему пластину с обратной стороны, где калка стояла как стояла, и Гера замолчал.
Стас сказал, что дело в мощности реза, и сам же себя опроверг: глубина везде одна, кромка чистая, ни одного пережога до того, как её поставили на жилу.
Третью сказал Славик, и сказал он её не сразу.
Он сидел на ящике, тёр очки и молчал. Потом поднял голову.
– Тём. Куда оно девается?
Я посмотрел на него.
– То, что она собрала. Она же собрала, мы видели. Шесть минут собирала и всё это время светила. А дальше куда?
Я не ответил.
– У ржавого оно уходило в никуда, потому что он почти ничего не брал. Капает и капает, и не копится. А эта взяла столько, что не унесла.
Он надел очки.
– Ты собрал ведро. Хорошее, без щелей. И поставил его под ручей. Оно переполнилось.
– Так не бывает.
– У тебя в подвале стоит генератор. Сними с него нагрузку и дай полный газ. Что будет?
– Разнесёт.
– И тут так же.
Тут до меня дошло.
– Дело в ширине, – сказал я.
Все посмотрели на меня.
– Ржавый берёт с жилы каплю, потому что ширина у него гуляет, и капля эта греет его чуть-чуть. Он на это и сделан: всю жизнь стоит тёплый, и мастер при нём раз в месяц подновляет черту. Мы сделали одну ширину, и наш взял в разы больше. А конструкцию мы сняли с них. Отвода в ней нет, потому что им он ни разу не понадобился.