Страница 58 из 94
Глава 19
Контур Стас дочистил на следующий вечер и сразу положил передо мной два листа.
На первом лежала линия, снятая с ржавого съёмника по точкам, как она есть. На втором та же линия, вычищенная в программе.
Разница была видна даже мне.
– Смотри, – сказал он. – Да не туда, сюда смотри. Тут ширина с ноготь. Тут полтора ногтя. Тут он остановился и пошёл заново, и стык видно. А на повороте прошёл дважды, и получилась канава.
– И что ты сделал?
– Взял середину. Везде одну. Как на чертеже.
Он провёл пальцем по второму листу, от начала и по всей петле, не отрывая.
– Эта не гуляет нигде.
Потом он достал из папки третий лист, старый, с мятым углом и пятном керосина, на котором когда-то снял черту с оборота дедовой плиты, и положил его поверх второго.
Он долго его двигал и поворачивал, потом совместил угол с углом и поднял оба листа на просвет к лампе.
– Тём.
– Вижу.
Размер был другой, а ход тот же: внешняя черта у самого края, тот же заворот на углу и та же широкая дуга вниз. У съёмника дуга шла дальше и замыкалась. У плиты она доходила до края и обрывалась там, где плиту когда-то отрубили.
Стас смотрел на это с минуту, потом убрал старый лист обратно в папку и завязал тесёмки на два узла.
– Похожа, – сказал он.
– Похожа.
Мы сидели над листами до ночи, и весь спор был об одном: резать как у них или резать в одну ширину.
Довод против был честный, и сказал его Рустам.
– Мы не знаем, почему она у них такая. Может, так и надо.
Возразить было нечем. Мы не знали ни одного символа, не понимали ни одного правила и лезли повторять вещь, устройство которой нам объяснил гоблин-провожатый.
Рустам этого не бросил и договорил до конца.
– У нас в девяносто девятом привезли японскую фрезу. Там на станине стоял болт, и он торчал. Некрасиво торчал, мешал. Его срезали.
– Кто срезал? – спросил Гера.
– Я.
– И?
– И станину повело через полгода. Болт был компенсационный.
Он посмотрел на меня.
– Резать можно. Только мы точно так же срежем болт и узнаем об этом через полгода.
Одно я знал точно, и знал не отсюда.
Резчик, который ведёт линию рукой восьмой час, к вечеру ведёт её хуже, чем утром. Это усталость, и её видно на любом чертеже, сделанном руками, и на любой детали, выточенной без упора, и на любом шве, который сварщик кладёт в конце смены. Ширина гуляет не потому, что так нужно. Она гуляет, потому что рука устаёт.
Я подумал ещё минуту и сказал вслух то, что решил.
– Полугода на проверку у нас нет. Если я ошибся, мы это увидим на жиле. За один день.
– Понял, – сказал Рустам.
– Режем в одну ширину.
Стас выдохнул так, будто держал этот воздух с того дня, как увидел ржавый.
Славик поднял голову от тетради.
– Сколько резать?
– Минут сорок, – сказал Стас. – Может, час.
– Пять литров, – сказал Славик и записал.
– Слышь, сынок, – сказал Саныч. – Он уже в литрах думает. Скоро и нас в литрах посчитает.
– Уже, – ответил тот, не поднимая головы.
Лазер у нас ест от дизеля, потому что колесо его не тянет, и час реза стоит суток света. Солярки в этом мире нет ни в одной лавке, и когда кончится наша, лазер станет самым дорогим верстаком в долине.
– Славик.
– Да режь, я не против, – сказал он неожиданно. – Я хочу, чтобы это было сказано вслух. Заранее. А то потом опять один я помнить буду.
– Говори.
– Мы кладём сутки света в вещь, которую не продадим. Первый раз с тех пор, как мы здесь. Всё, что мы резали до этого, шло на продажу или в работу.
– Тогда режь.
Материал выбрали за полдня, и выбирать было почти не из чего.
Камень отпадал сам. Он дешёвый и держит слабо, и мы это видели своими глазами на светильнике с треснувшим краем. Железо глушит. Серебра у нас нет и не будет.
Оставалась сталь.
Про сталь Гриша тогда же сказал на выходе из лавки: держит лучше, но дорогая. Для Гриши это была цена. Для нас это был выбор, и выбор бесплатный, потому что листы стоят у нас у стены с первого дня, и толстые с тех пор никто не трогал.
Десятку без крана не поднять, и Рустам отрезал болгаркой прямо на пачке кусок локоть на локоть, по размеру ржавого, толщиной в палец.
– Калить? – спросил он.
– Калить.
Калёная сталь держит линию дольше сырой. Этого нам тоже никто не говорил. Догадаться мы могли сами: по мягкому всё со временем заплывает, по твёрдому стоит.
Калил он её по частям, передвигая, и остужали вдвоём с Герой. После её повело. Рустам выправил её на прессе и смотрел на просвет под линейкой, пока не перестал видеть щель.
Полировку я придумал сам и придумал от старой привычки.
Под пайку поверхность готовят до чистого. Под клей тоже. Под любую линию, которая должна что-то держать, готовят до чистого. Окалина и заусенец – это уже другая поверхность.
– Ей зеркало зачем? – спросил Гера.
– Начальник велел, – сказал Рустам.
– Эстет, – уважительно сказал Гера.
Полировал он её два часа: круг, потом паста, потом ветошь, и после каждого захода смотрел на неё сбоку, против окна.
К концу в неё можно было смотреться, и Гера в неё посмотрелся.
– Красиво, – сказал он. – Жалко резать.
– Не жалко.
– Красиво же.
Хёгни пришёл через два дня, к полудню, по своему кругу.
Круг у него через Бочки десятидневный, и последний раз он стоял у нас, когда уводил своих с глины. Я считал дни и ждал его с утра.
Двор он обошёл: сначала канава, потом колесо на уступе, потом цех и только потом мы. У колеса он простоял дольше всего и потрогал ладонью деревянный сброс, там, где вода бьёт в ковш.
Потом присел и посмотрел на цепь первой ступени снизу, из-под рамы, и смотрел на неё дольше, чем на всё остальное вместе.
Цепь мы поставили после того, как на первом пуске ремень сполз со шкива. Он ничего про неё не спросил, и я ничего не объяснил. Рядчик, который двадцать лет водит землекопов, видит такие вещи сам.
– Крутится.
– Крутится.
– Зимой встанет.
– Знаю.
– Лёд пойдёт, лоток разорвёт. – Он встал и отряхнул колени. – Спускать надо будет, до холодов. И заслонку выше по трассе, иначе зальёт.
Ни одного из этих слов я от него не просил, и ни одно из них он не взял в счёт.
Про съёмник он не сказал ни слова. Это и был разговор.
Потом он сел на ящик у цеха и достал кисет.
Саныч в эту минуту докуривал последнюю. Он растянул её на два дня, и это было видно: сигарета сгорела до бумаги, и держал он её двумя ногтями.
Хёгни посмотрел на это, не поворачивая головы, и положил кисет на ящик между собой и им.
Саныч посмотрел на кисет.
– Это чего?
Хёгни сказал одно слово, и слова этого Стас не знал.
– Трава, – перевёл он по смыслу. – Или табак ихний. Курят они это.
Саныч взял щепоть, растёр в пальцах, понюхал и скривился.
– Палёной ветошью пахнет.
Хёгни что-то буркнул.
– Говорит, ты покури сперва.
Бумаги у него не было. Хёгни молча подал ему сухой лист из того же кисета и показал, как заворачивать.
Свернул Саныч криво.
Сделал затяжку. Закашлялся так, что Гера бросил ложку и пошёл стучать его по спине.
Потом отдышался, вытер глаза рукавом и сделал вторую.
– Сволочь, – сказал он с уважением. – Дерёт.
– Дашь попробовать? – спросил Гера.
– Перебьёшься. Я тебе и на Земле не давал.
Рядчик на это ничего не ответил и кисет обратно не попросил.
Саныч потом весь день ходил с этим кисетом и всем показывал, как его правильно набивать, хотя научился этому полчаса назад.
К вечеру он уже объяснял Гере разницу между ихним и нашим, и разница у него выходила такая, что ихнее лучше во всём, кроме того, что оно хуже.