Страница 57 из 94
– За сорок марок?
Славик на это не ответил, и молчал он громко.
Потом он записал цифру в тетрадь и рядом написал одно слово. Слово было ладонь.
– Единица – ладонь, – сказал он. – За неимением лучшего. Одна ладонь это то, что даёт эльф с руки. Наш съёмник даёт меньше десятой.
– А городской сколько даёт? – спросил Рустам.
Вопрос был из тех, после которых все замолкают.
– Не знаю, – сказал я.
– Тём. Они на жилах города держат. Значит, у них съёмник даёт побольше пяти ватт.
– Значит, не пять.
– Тогда у нас два варианта. Или жила у нас мёртвая, или камень у нас дохлый.
Славик поднял карандаш.
– Или оба.
Спорить было не с чем. Мы сидели вшестером вокруг котелка и знали про силу одно: она есть, и её мало.
Потом до меня дошло, и дошло поздно.
– Стас.
– Ну?
– Мы всё это время мерили съёмник.
Он поднял голову.
– До жилы мы не доставали ни разу. Мы про неё знаем сегодня столько же, сколько знали вчера.
Гриша сказал нам это своими словами три дня назад и сам не понял, что сказал. Контур режут рукой, он течёт, и съёмник берёт с жилы малую часть. Какую именно, он не знает. И никто в Бочках не знает, потому что никто этого не мерил.
Пять ватт это не про жилу вовсе. Это про камень, который двадцать лет пролежал в железной воде, и про резчика, который вёл по нему линию рукой и в одном месте начал заново.
– А сколько тогда в жиле?
– Не знаю, – сказал я. – И узнать это можно одним способом.
Славик отложил карандаш и ничего не сказал, и по тому, как он его отложил, стало ясно, что он дошёл до этого раньше меня.
– Тём, только не сегодня.
– Не сегодня.
Я сидел на ящике и думал про то, что мы третью неделю подряд упираемся в одно и то же.
Гвоздь считали на глаз, пока не сделали коромысло. Длину проверяли рукой, пока Стас не вырезал скобу. Уголь мерили мешками, и мешки у нас разного размера до сих пор.
Теперь мы держим в руках силу, из-за которой тут стоят города, и меряем её ладонью.
Саныч подлил мне и сказал своё.
– Сынок, ты не расстраивайся. У нас на приёмке это называлось выявить несоответствие. Это когда купили дрянь, а в бумаге написали, что провели входной контроль. – Он усмехнулся. – Мы, правда, потом ещё и работали на этой дряни. Год.
Славик уже открыл тетрадь, потому что по моему лицу видно заранее.
– Запиши отдельно. Нам нужен прибор. Любой, который даст число. Как он устроен, придумаем потом.
Он записал и это, и подчеркнул одной чертой, потому что двумя он подчёркивает только потраченное.
Приговор Славик вынес на тридцать восьмой, и вынес он его без злорадства.
– Сорок марок, – сказал он за ужином. – Плюс марка двадцать возчику. Мы отдали три мешка гвоздей за камень, который даёт меньше десятой ладони. Я это говорю один раз и больше повторять не буду.
Он открыл тетрадь и повернул её ко мне, чтобы я видел страницу.
– Мешок через полтора дня. Второй через три. Крупы на девять дней, соли на месяц, угля на две ямы. Ты не умрёшь. Ты просто месяц будешь считать каждую резань, и месяц этот начался сегодня.
– Ты не понял. Камень тут ни при чём. В следующий раз, когда ты соберёшься поехать и посмотреть, я хочу знать заранее, сколько ты готов оставить в чужом дворе.
Тут он был прав от первого слова до последнего.
Гера спросил, можно ли отвезти камень обратно, и Саныч объяснил ему, что назад такое не берут нигде и никогда, и рассказал историю про станок, купленный заводом в девяносто восьмом.
История была длинная и кончалась тем, что станок в итоге продали на металл дешевле, чем возили.
Рустам за весь ужин сказал одну вещь.
– Плиты у них лопаются по черте.
– Я помню.
– Значит, они её гонят глубже, чем надо. – Он подумал. – Или у них другого способа нет, чтобы держалась.
Он доел и ушёл.
Я молчал и считал.
Десять марок с небольшим это неделя еды на шестерых по городским ценам, и это всё, что у нас есть до следующего мешка. Мешок будет через полтора дня, и ещё один через три, и с этим можно жить.
С этим можно жить, и мне от этого было мерзко, потому что жить с этим я собирался на деньги, которые уже потратил.
Я вышел из-за стола и прошёл через двор к воротам, и постоял там, глядя на север.
За тридцать восемь дней я купил в этом мире четыре вещи: светильник за сорок гвоздей, еду в Бочках на семьдесят, два воза досок и этот камень. Три покупки из четырёх окупились в ту же неделю. Четвёртая лежит на плите в версте отсюда и даёт меньше десятой ладони.
Разница между ними в том, что первые три я покупал, зная, что с ними делать. Камень я покупал, надеясь, что он сам мне это скажет.
Так на заводе не делают, и я это знал ещё на Земле, и там же за это платил.
Стаса за столом не было.
Он сидел в цеху с восьми вечера, и когда я к нему зашёл, он даже не обернулся.
Съёмник лежал у него на верстаке под лампой. Ржавчину он снимал уже четвёртый час: сначала щёткой, потом деревянной палочкой, потом ватой с керосином, по сантиметру.
Керосин он взял из пузырька, который держит для ножовочных полотен, и отмерил его крышечкой.
– Сколько ещё?
– Часа три.
– Спать пойдёшь?
– Не пойду.
Черта из-под ржавчины выходила на свет.
Вышла она грубая. Широкая, с заходами на поворотах, и в одном месте резчик явно останавливался и начинал заново.
Рядом на верстаке лежали четыре листа в клетку, и на двух из них уже был перенесённый контур.
Работал он так же, как над светильником месяц назад: обводил край по угольнику, ставил точки по клеткам и соединял их от руки, поглядывая в лупу. Под лампой лежала линейка, две карандашные огрызки и мокрая от керосина вата, которую он менял каждые двадцать минут.
За месяц он проделал это трижды: с купленным светильником, с оборотом дедовой плиты и теперь с этим.
Никто ему этого не поручал ни разу.
Он потёр глаза основаниями ладоней и посидел так секунды три.
– Ты чего?
– Серым пошло. – Он моргнул и посмотрел на лампу. – Керосин, наверное. И лампа эта.
– Спать иди.
– Сейчас.
Никуда он, конечно, не пошёл.
Потом он заговорил, не поворачиваясь ко мне.
– Тём.
– Ну.
– Она у него гуляет.
_____________
А вот и новая глава подоспела! Надеюсь, вам нравится. Сближение с магией усилится, ведь того, что было на Земле, здесь нет.