Страница 56 из 94
Съёмники лежали за навесом, у стены, и лежали они как лом.
Четыре штуки. Три разбиты, и один целый.
Целый был плита из тёмного камня, локоть на локоть, толщиной в два пальца. По ней шла черта: замкнутая, широкая, с двумя петлями внутри, и вся она была забита ржавой грязью так, что читалась с трудом.
– Ржавчина откуда? – спросил Рустам.
Приказчик ответил длинно, и Гриша перевёл.
– Говорит, он стоял на жиле у рудника, и его залило водой с железом. Стоял двадцать лет, потом жила осела, и его сняли.
– Он работает?
– Говорит, работал.
Три битых я тоже осмотрел, и осмотрел не зря.
У всех трёх излом шёл по черте. По самой линии, во всю её длину, будто её резали слишком глубоко и камень вдоль неё устал.
– Рустам.
– Вижу.
– Это что?
– Это они её гонят на глубину, чтобы держала дольше. И камень по ней лопается.
Сказал он это спокойно и негромко. Приказчик не услышал. Гриша не перевёл.
Я взял целый в руки. Весил он килограммов двадцать. Ржавчина по черте лежала толстая, в миллиметр, и в двух местах она отскочила, и под ней был чистый рез.
Под ржавчиной черта была шириной с ноготь и шла грубо, с заходами.
– Сколько?
– Шестьдесят марок.
Гриша прошипел что-то и начал торговаться, и торговался он двадцать минут, а я в этом не участвовал вовсе.
Из двадцати минут пятнадцать они говорили про воду, ржавчину и про то, сколько стоит довезти двадцать килограммов до долины. Про то, что камень ничего не даёт, не сказал ни один из них.
Один раз приказчик показал на скамью с очередью и сказал длинное.
– Говорит, у него работы на месяц вперёд и торговаться ему некогда, – перевёл Гриша и добавил от себя: – Врёт. Работы у него правда на месяц, а торговаться он любит.
Сошлись на сорока.
– Сорок, – сказал я.
– Сорок, – сказал Гриша.
Сорок марок. Три мешка гвоздей. Четыре с лишним дня работы всего завода, от ямы до плиты, и это за камень, который сняли с осевшей жилы двадцать лет назад.
Я это понимал, когда отдавал деньги.
Понимал я и другое, и в этом было стыдно признаваться даже себе. Я надеялся, что он заработает. Вслух я сказал своим, что беру его как образец, и это было честное слово. Надеялся я при этом на другое.
– Кому записать? – спросил приказчик через Гришу.
– В смысле?
– Имя. Они всё пишут.
Он держал наготове книгу, толстую, в кожаном переплёте, раскрытую на середине, и в ней сверху вниз шли строчки с числами.
– Артём Ковалёв.
Приказчик писал медленно и переспросил дважды.
– Откуда?
Тут я задержался.
Сказать было нечего, кроме правды. Час назад я выложил на коновязи два мешка с кружком на брезенте и назвал их своими при всех, кто там стоял.
– Ржавый Дол.
Приказчик написал и это.
Один из резчиков в глубине поднял голову и посмотрел на нас, и смотрел он недолго, и вернулся к своей игле.
Мы вышли, и Гриша нёс съёмник до телеги сам, хотя я не просил.
У ворот я обернулся.
Скамья сидела на месте. Дворф с грелкой на коленях за это время не сдвинулся, и до него оставалось ещё шесть бород.
Резчик под лампой водил иглой и вёл её медленно, с остановками, и на каждой остановке он дышал на вещь и смотрел на свет.
Он работал руками, и работал он хорошо, и ему за это платили каждый месяц двенадцать лет подряд.
Я ехал обратно и четыре часа думал об одном: что будет с этим двором, если по железному ряду пойдут вещи, которые не садятся.
Ничего хорошего с ним не будет.
Ставили на следующий день после поездки, с самого утра.
Наверх его тащили вчетвером, на носилках из двух черенков и куска брезента. Двадцать килограммов на версту вверх по промоине это работа, и на середине мы сели. Меняться приходилось через полсотни шагов, а последние тридцать Рустам нёс один, потому что на осыпи вдвоём не пройти.
Гоша смотрел на нас сверху всю дорогу и не слез.
Плиту очистили от травы и положили съёмник на неё чертой вверх, потому что снизу на неё смотреть было бы некому. Рустам подложил под него три плоских камня и выровнял по уровню, хотя никто его об этом не просил.
Ничего не произошло.
Мы ждали минуту. Потом ещё одну.
– Может, его как-то включают? – спросил Гера.
– Чем?
– Не знаю. Рукой.
Я положил на него ладонь и подержал. Камень был холодный. Через десять секунд я убрал руку и вытер её о штаны, сам не знаю зачем.
Стояли мы вокруг него и ждали.
Ждать над камнем, с которого ничего не сходит, я уже умею. Три недели назад мы так же стояли над речным булыжником, и кончилось это тем, что он загорелся ночью и без нас.
Тут не сходило ничего. По съёмнику полз муравей, которого на этой плите по идее быть не должно.
– А как мы поймём? – спросил Стас.
Вопрос был правильный, и ответа на него у нас не было.
Съёмник ничего не делает сам. Он собирает и ведёт, и это всё, что он умеет. Чтобы увидеть, что он собрал, надо поставить на него что-то, что тратит.
Я стоял и злился, и злился на себя.
Сорок марок я отдал за вещь, про которую не подумал самого простого: как я узнаю, что она работает. Коромысло мы делали два дня и половину этого времени спорили, чем его поверять. Скобу Стас резал под мерку, которую мы вывели заранее. А тут я выложил три мешка гвоздей и приволок камень на гору, не имея ни одного способа его проверить.
Тратящая вещь у нас была одна.
Стас сходил вниз и принёс её через сорок минут. Дешёвый светильник с треснувшим краем, купленный в Бочках на девятый день за сорок гвоздей и разобранный им с тех пор по клеточкам на четыре листа.
Светильник мы положили прямо на черту съёмника.
Секунд десять не было ничего. Потом внутри камня, у самого края, поднялся тусклый оранжевый свет, слабый и неровный.
Он был похож на уголёк в печке, который вот-вот подёрнется пеплом.
Он подержался с полминуты, сел, ещё раз качнулся и погас.
[ image35 ]
Мы стояли и молчали.
– Всё? – спросил Гера.
– Всё.
– А должно быть как?
– Как лампочка.
Гера посмотрел на съёмник. Потом на меня. Потом опять на съёмник.
Дальше мы проверяли.
Сняли светильник и положили обратно. Вышло то же самое. Рустам развернул съёмник на девяносто градусов. То же самое. Подвинул его на два шага в сторону. Чуть хуже. Вернули на место.
Потом Стас взял светильник и подержал его в руке, на весу, отойдя от плиты на десять шагов.
Светильник не дал ничего. Совсем.
– Ну хоть так, – сказал Стас. – Значит, горит он от съёмника. От наших рук он не горит вовсе.
– А ты думал?
– Я ничего не думал. Я проверил.
– Он работает, – сказал он позже.
– Работает, – согласился я.
Мерить мы сели вечером, во дворе, и мерить было нечем.
У Славика есть мультиметр, и мультиметр этот тут бесполезен, потому что мерить надо не ток и не напряжение. Что именно мерить – мы не знали, и слова для этого у нас тоже не было.
– Есть с чем сравнить, – сказал вдруг Стас.
– С чем?
– С ладонью. Лавочник в Бочках, на девятый день. Он положил ладонь на этот же светильник, и тот загорелся.
– Сорок ватт, – сказал я.
Я это подумал тогда же, стоя у прилавка, и точнее у меня с тех пор ничего не появилось.
Мы помолчали.
– То есть он ладонью даёт сорок ватт, – сказал Славик.
– Примерно.
Славик показал карандашом в сторону ручья.
Стас подумал.
– Уголёк. Я бы сказал, ватт пять. Может, три.
– Пять ватт, – сказал Гера. – Это чего, лампочка от холодильника?
– Это меньше, – сказал Славик.