Страница 55 из 94
Глава 18
Славик ответил мне на тридцать четвёртый день, утром.
– Продавца нет.
Он сел на соседний ящик и положил тетрадь на колено.
– Я всю ночь сидел с бумагами. Долина ничья, это правда. Только ничья она у трёх сторон сразу, и ни одна из них не продаёт.
Спал он, судя по лицу, часа три. Очки у него были протёрты начисто, а это с ним бывает, когда он сидит долго.
Он выложил на ящик три вещи.
Первой легла опись порубежной управы, снятая с нас на четвёртый день. Лист плотный, с восковой печатью. Рукой писаря на нём перечислено всё, что у нас было в тот день, включая котёл и три ящика гвоздей.
– Эту бумагу писал эльф, – сказал Славик. – Значит, левый берег они считают своим настолько, что приехали и описали.
Второй он положил бумагу с печатью из железного ряда.
– Эту писала гильдия. Она про товар, а не про землю, но она говорит, что в тридцати верстах сидят те, кто решает, что кому можно.
Третьей он ничего не положил и просто показал рукой на север, за реку.
– А там дворфы, и правый берег их. Река спорная целиком, и это единственное, в чём обе стороны согласны.
Я сидел и смотрел на два листа и на пустое место рядом.
Пустое место было самым важным из трёх. Дворфы нам ничего не писали ни разу. Хёгни ходит к нам с восьмого дня. Артель отработала у нас десять дней: восемь на канаве и два на глине. Кирки мы калили даром. Бумаги с той стороны не приходило ни одной.
Молчат они по той же причине, по которой молчали эльфы до четвёртого дня. Пока ты не нужен, ты пейзаж.
– Купить нельзя, – сказал Славик. – Продавать некому. Спросишь эльфов, они скажут, что земля их, и спросят, почему ты ещё не платишь. Спросишь дворфов, скажут то же самое. Гильдия скажет, что земля вообще не её дело. Её дело товар.
– А стоит она сколько? – спросил Гера от пня.
– Нисколько. Цены нет, потому что сделок не было. Последний раз этой землёй интересовались тридцать лет назад, когда ставили съёмник. Поставили, сняли и увезли.
– А если не спрашивать?
Славик снял очки и тут же надел их обратно.
– Тём. Пока ты не спрашиваешь, ты тут живёшь. Как только спросил, ты тут арендуешь.
Он собрал бумаги, сложил их и убрал в тетрадь.
– Я тебе больше скажу. Они все трое молчат не потому, что не заметили. Они молчат, потому что тут брать нечего. Сто лет нечего.
Про жилу он не сказал ни слова, и это было правильно.
Саныч слушал всё это от плитки и в конце сказал своё.
– У нас на заводе земля была городская, а забор наш. Двадцать лет всем было плевать, пока город не решил там дорогу вести. Директор поехал, поговорил, и дорогу повели с другой стороны. – Он помешал в котелке. – Только ездить туда надо было до того, как они нарисовали.
Я это запомнил и записал себе в голову отдельной строкой.
Гвоздей у нас к этому утру лежало две тысячи сто. Гера с двадцать девятого дня с плиты почти не слезал. В глину его хватило на один день. От колеса Рустам отогнал его на второй.
Денег двадцать три марки тридцать.
– Сколько нам надо? – спросил Славик.
– На съёмник.
– Сколько стоит съёмник?
– Не знаю. Поэтому и поедем.
– Тём.
– Что?
– Скажи вслух, сколько ты готов отдать.
Я подумал и не сказал, и это наверное мне аукнется.
Выехали на следующий день, затемно, втроём: я, Стас и Рустам.
Телегу нашли ту же, через возчика, который брал у нас мешки.
Марка двадцать в день. Он не торговался. Он теперь знал, что мы платим, и знал это на своём опыте, а такое дороже любого поручительства.
Ехали мы четыре часа, и три из них Стас держал на коленях свои листы и молчал.
За день до этого он сидел над ними до второго часа ночи и утром показал мне два.
На первом лежала линия со светильника, снятая под лупой. На втором – черта с оборота дедовой гвоздильни. Он положил их рядом и провёл пальцем по обеим.
– Смотри. Тут петля с завитком, и она замкнута. И тут замкнуто. А внутри у плиты пусто.
– И?
– И я не понимаю, что пустая черта делает. Светильник без знаков не светит, я проверял. А дедова плита с пустой чертой сто девяносто лет била гвозди у Ондри в семье, и никто за ней ничего не замечал.
Ответить мне было нечего, и я сказал, что посмотрим на съёмник.
Два мешка ушли у коновязи за час.
Их взяли артельные, трое, и взяли не торгуясь. Цену им назвал Хёгни восемь дней назад, и с тех пор она стояла у них в голове как факт. Четырнадцать за мешок, двадцать восемь марок, серебром и медью, и Стас пересчитал при них дважды.
Стало пятьдесят одна марка тридцать.
Мешки они унесли на плечах, и один из них по дороге ещё раз проверил завязку и бирку с кружком.
Стас посмотрел им вслед и сказал, что теперь понимает, зачем мы шили свои.
Гриша ждал нас у коновязи и стоял там, по его словам, с рассвета.
– Съёмник, – сказал я.
Он даже не переспросил.
– Гильдия.
– А не у гильдии?
– Тём. – Он посмотрел на меня с жалостью. – Съёмник это не горшок. Он или у гильдии, или ворованный. Ворованный тебе продадут за полцены и потом придут за ним с приставом. И цены я тебе не назову, потому что съёмников не покупал ни разу в жизни. Их вообще не продают. Их ставят и берут с тех, кто под ними сидит.
– А этот откуда тогда?
– Ломаный. Ломаное продают. Им оно без надобности, а деньги нужны всем.
– Веди к гильдии.
Двор артефакторов стоит за рынком, в переулке, и ворота у него низкие и в два створа.
Я думал, что увижу лавку. Лавки там не было.
Там был длинный навес, а под навесом стол на всю длину, и на столе в два ряда лежали вещи. Светильники, грелки, что-то плоское с ручкой, что-то похожее на утюг. К каждой вещи был привязан ярлык на шнурке, и на ярлыке стояло число.
Вдоль стола сидели хозяева этих вещей и ждали.
Их было десятка два и сидели они на скамье вдоль стены. По тому, как они сидели, было видно, что сидеть тут обычное дело. Двое резчиков работали за отдельным столом в глубине, и один из них держал вещь под лампой и водил по ней иглой.
Я стоял и смотрел на это минуту.
Два десятка хозяев принесли сюда свои вещи, потому что вещи сели. Через месяц они принесут их снова. Каждая вещь продана один раз, а кормит она гильдию всю свою жизнь.
– Тём, – сказал Стас тихо. – Ты видишь?
– Вижу.
– Это же абонемент.
[ image34 ]
Слова этого тут никто не знал, и оно подошло идеально.
Ближе всех к нам сидел дворф с грелкой на коленях. Грелка была плоская, медная, с ярлыком на шнурке, и держал он её двумя руками, прижав к животу.
Стас спросил его через Гришу, давно ли он ждёт.
– С утра, – перевёл Гриша.
– А часто носит?
– Каждый месяц. Двенадцать лет.
Стас посчитал вслух, и посчитал он по-русски, и дворф на это поднял голову.
– Сто сорок четыре раза, – сказал Стас.
– И что?
– Ничего. Просто сто сорок четыре раза.
Я спросил, сколько берут за подновку.
Дворф ответил коротко, и Гриша перевёл ещё короче.
– Двенадцать резаней.
Грелка стоила когда-то марку с небольшим, и подновок он с тех пор оплатил на четырнадцать таких грелок.
Я посмотрел на скамью ещё раз. Она была полная, и с краю подходили ещё двое.
– Пойдём, – сказал я.
Приказчик вышел к нам не сразу и слушал Гришу, глядя мимо нас на телегу.
Дворф был немолодой, в фартуке поверх хорошего сукна. Руки у него были чистые, и для этого двора это значило многое. Он тут не резал. Он тут считал.
Стас в это время стоял у навеса и смотрел на стол с ярлыками, и я его оттуда увёл за рукав.