Страница 54 из 94
– А лазер? – спросил Стас.
– Лазер от дизеля, – сказал Славик. – И лазер я тебе буду давать по рукам.
Стас посмотрел на доску и ничего не ответил, и стоял он у неё дольше всех и ушёл последним.
Саныч на доску посмотрел один раз и сказал, что такая же висела у них в первом пролёте, только там её вёл мастер и вёл карандашом, чтобы можно было стереть.
Ночью свет с опоры пропал.
Проснулся я оттого, что во дворе стало темно, и темнота эта была мне уже непривычна: две недели я спал при белом пятне на стене.
Вышел. Опора стояла чёрная.
Гоша сидел не на ней.
Свет стоял на севере, низко, за поворотом рыжего ручья, версты полторы от ворот, и он не двигался. Белая точка на склоне, и вокруг неё слабое пятно на камнях.
Рядом кто-то встал. Я обернулся и увидел Стаса, босиком, в одеяле.
– Он его унёс.
– Вижу.
– Тём, а там что?
– Ручей.
Стояли мы минут десять. Точка не шевелилась.
Пока мы стояли, на тракте встал обоз.
Четыре воза, шедшие с юга, остановились напротив наших ворот и простояли минут двадцать. Мы смотрели на них от цеха, они смотрели на север, на белую точку над ручьём, и никто ни к кому не подошёл.
Потом они тронулись и ушли, и один из возчиков всю дорогу до поворота оглядывался.
– Они завтра будут в Бочках, – сказал Славик у меня из-за плеча. – К обеду.
[ image33 ]
Под утро свет вернулся на опору, и к подъёму Гоша сидел на насесте, подобравшись, и камень лежал у него между лап.
За завтраком выяснилось, что видели это не впервые.
– Я его две ночи назад видел, – сказал Гера. – Я решил, что мне снится.
– И молчал?
– А чего я скажу? Встал ночью, вышел, гляжу: дракон улетел, а фонарь на горе. Я обратно лёг.
Выше нашей опоры в долине нет ничего. Тракт от ворот виден в оба конца на пять вёрст, и ходят по нему каждый день. Семнадцать дней назад наверху загорелся белый огонь, и в Бочках с тех пор спорят, что у нас тут светится. Спорят охотно, потому что спорить про такое приятно и ни к чему не обязывает.
Огонь, который стоит на месте, за две недели делается частью пейзажа и перестаёт стоить разговора. Огонь, который уходит по ночам на север и возвращается к утру, стоит разговора снова.
Мы теперь продаём мешки со своим знаком, и всё, на что смотрит долина, идёт в цену этого знака.
С этим надо было что-то делать, и дело было не в Гоше.
Пошли втроём, после обеда тридцать третьего: я, Стас и Саныч.
Вверх по ручью шагов двести, и это весь ручей. Он выходит из отрога под камнем, идёт по промоине и падает в Гремучую ниже завода. Камни в нём бурые, в подтёках, а сами подтёки на ощупь шершавые.
Вода на вкус железная. Я попробовал и выплюнул, и Саныч на это ничего не сказал.
Скота тут не было и следов его не было тоже. На всём берегу ни одной лепёшки, ни одной тропы, и трава подходит к воде и стоит стеной, нетоптаная.
Саныч шёл медленно и брал камни.
Он взял четыре, потёр их друг о друга, подержал на весу и остановился.
– Бурый железняк, – сказал он. – Я тебе это на третий день говорил.
– Говорил.
– Я тебе говорил про ручей. А тут его выход. Смотри, где сыпется.
Он показал на промоину выше по склону. Там из-под дёрна шёл рыжий пласт, и по нему вниз тянулась осыпь.
– Много?
– Не знаю.
– Саныч.
– Тёма, я наладчик. Я руду видел в кино и в отвале. – Он подумал. – Но она тут наверху. Копать не надо.
Стас отсчитал от ручья до пласта шагами. Вышло сорок.
– Сорок шагов от воды, – сказал он. – И до завода верста.
Я это и без него считал.
Место, где сидел Гоша, мы нашли сразу.
Плоская плита над промоиной, шагов десять поперёк. На ней круг притоптанной травы, метра в три.
Трава внутри круга была сухая и ломкая. Земля под ней держала тепло. День при этом стоял серый и с ветром.
Стас присел и потрогал землю ладонью.
– Тёплая.
– Сколько?
– Как батарея весной. Чуть.
Он посидел на корточках, встал, отошёл и обошёл плиту кругом.
Второй воз Гриша привёз к вечеру того же дня и сгружал его долго, потому что торопиться ему было некуда.
Я вынес ему кружку и сел рядом на доски.
– Гриша.
– Ну.
– Что у нас за ручьём наверху? Где плита.
Он отхлебнул и посмотрел на север, хотя от досок туда ничего не видно.
– Жила.
– Какая?
– Пустая.
Он сказал это и продолжил пить, и по лицу его было видно, что вопрос он считает детским.
Я достал три резани и положил на доску рядом с ним.
Гриша посмотрел на монеты, потом на меня, и убрал их не сразу.
– Тём, ты за это не плати. Это в Бочках любой скажет, и бесплатно.
– Скажи ты.
Он вздохнул и заговорил. Рассказывал он это явно не в первый раз за свою жизнь.
Жила там была всегда. Съёмник над ней ставили дважды: один раз лет тридцать назад, гильдия, с мастером, стоял неделю и уехал; второй раз давно, ещё при стариках. Оба раза не пошло. Скот у плиты дуреет, молоко у коз пропадает, и пасти туда никто не гоняет уже лет сто.
– А съёмник этот из чего? – спросил я.
– Плита. Черта по ней, как на светильнике, только большая. – Гриша показал руками круг в локоть. – Ставят на жилу, и от неё идёт сила. Мастер при ней живёт и раз в месяц черту подновляет, иначе она садится.
– Такая же черта?
– Такая же, только длиннее. Я это в лавке сто раз слышал, я не мастер.
– Оттого тут и пусто, – сказал он. – Жила пустая, вода железная, земля ничья. Была бы годная, тут бы стоял город, а не вы.
– А почему не пошло?
Гриша развёл руками.
– Пустая. Я провожатый, не маг.
Монеты он всё-таки убрал, когда вставал.
Ночевать он остался у ворот, на возу, и уехал до рассвета.
Своим я сказал в цеху, после ужина, при закрытых воротах.
Съёмник ставила гильдия. Гильдия режет контур рукой, и ширина у него гуляет вдвое, и на повороте резчик проходит второй раз. Такой контур берёт малую часть от чего угодно. Малая часть от слабой жилы это ноль, и ноль этот они измерили дважды за тридцать лет и записали одним словом.
А у нас над двором с шестнадцатого дня горит камень, и линия на нём одна и та же по всей длине.
– Ты хочешь съёмник, – сказал Рустам.
– Я хочу сначала другое.
Стас посмотрел на меня. До него дошло первым, как доходит всегда.
– Тём, она же ничья.
– Пока ничья.
– А чья она будет?
– Чья-нибудь.
Гера не понял и спросил вслух, и объяснять взялся Саныч, и объяснил он в три фразы и без единого приличного слова.
Гера понял со второй.
Я стоял и считал то, чего не считал ни разу за тридцать три дня. Не метры и не гвозди. Долину.
Долина ничья, потому что в ней дуреет скот и стоит пустая жила. Про это знают все, от Бочек до заставы, и знают давно, и цена этому знанию соответствующая. Такая цена держится до того дня, когда кто-нибудь снимет с этой жилы первый киловатт.
Дальше я сказал то, чего до этого дня не говорил ни разу.
За ворота из этого разговора не уходит ничего. Ни Грише. Ни Ондри. Ни Хёгни. Ни в Бочках, ни спьяну, ни в шутку.
– Понял, – сказал Стас.
– Понял, – сказал Рустам.
Гера сказал, что он вообще молчун. Саныч на это хмыкнул и промолчал сам, и получилось у него доходчиво.
Славик кивнул и ничего не сказал, потому что ему это говорить было и не надо.
Потом я повернулся к Славику.
– Славик.
– Что?
– Узнай, сколько стоит эта долина.
_______________
Кто куда, а я на работу. Продолжение завтра!