Страница 51 из 94
– Два, – сказал я.
– Ручаться не буду, – сказал он потом, сам, до того как я успел подумать, что надо бы попросить.
– Не прошу.
– Я своим скажу, где лежит. Дальше они сами.
Разница между этими двумя вещами стоит столько же, сколько его слово. Он её видел. Я тоже.
Мешки он унести не мог. До Бочек тридцать вёрст, а в двух без малого пуд. Договорились, что придут телегой.
– Когда?
– Завтра.
– Хёгни.
– Ну.
– Бирку кто даёт?
Хёгни сунул лом обратно за пояс и ответил не сразу.
– Гильдия.
– У гильдии имя есть?
– Есть. Ольгерд Дреск.
Он развернулся и молча вышел в ворота, не оборачиваясь. Имя я слышал второй раз за неделю.
Считали после его ухода, во дворе, на ящике.
Мешок это тысяча гвоздей. Тысяча гвоздей это сто метров тройки с половиной. Сто метров проволоки это день Рустама на стане, при своём угле и при яме, которую надо держать.
– Полтора дня на мешок, – сказал Славик. – И это если Гера не встанет.
– Гера не встанет, – сказал Гера.
– Гера сядет, – сказал Саныч от плитки. – Через неделю сядет, и я его тогда кормить буду с ложки.
Славик перевернул страницу и написал сверху два слова, и больше на странице ничего не было.
– Это что?
– Это кому мы мешаем, – сказал он. – Пока строка одна. Будет больше, буду писать сюда.
Считалось дальше плохо, потому что дальше упиралось в одного человека. Проволоку тянет Рустам. Плиты калит Рустам. Оснастку делает Рустам. Скобу он резал со Стасом, мешки шил он же, и в те же дни должен был поставить вторую гвоздильню на поток.
– Людей надо, – сказал я вслух и сам услышал, как это прозвучало.
За двадцать семь дней мы наняли тридцать два дворфа на земляные работы и ни одного в цех. В цех брать было нечего: станки стояли, солярка кончалась, и учить было некому и некогда.
Вечером сели во дворе, вокруг котелка. Саныч принёс его и сел с нами, чего за ним не водится.
– Славик. Скажи цифру.
– Четырнадцать марок, – сказал Славик. – За один мешок. За весь день на ряду мы взяли три.
Гера положил ложку.
– Так это что получается.
– Это получается, что ряд нам был не нужен, – сказал Стас.
– Ряд нам нужен, – сказал я. – Через него идёт всё, что не гвоздь.
Ночью я стоял у ворот один, и стоял долго.
Во дворе было светло от камня. Свет ложился на асфальт кругом шагов в десять, и в кругу стояло коромысло с двумя чашками. На левой чашке лежал противовес с биркой.
Саныч курил у стены. В пачке у него оставалось две.
– Сынок.
– Ну.
– Ты сегодня продал первый раз.
– Я в восьмой раз продал.
– В восьмой ты менял, – сказал Саныч. – Гвоздь на крупу, гвоздь на работу, гвоздь на телегу. А завтра тебе дадут серебро и уедут. Это другое.
Он затянулся и показал кружкой на коромысло.
– И эту штуку они у тебя срисуют за зиму.
– Пусть.
– Так и я говорю: пусть. Ты к тому времени уже другое сделаешь.
Телега пришла на двадцать восьмой, к полудню. Приехали на ней трое: возчик и двое из артели, и одного из двоих я знал в лицо.
Молодой из тех четверых, которых Хёгни поднял от костра на переделку в двенадцатый день. Бороды у него до сих пор считай что нет, и лопату он тогда держал обеими руками и не выпускал.
Мешки они взяли два и заплатили сразу, серебром и медью. Деньги считал Славик, а я стоял и смотрел, как в тетради появляется первая строка прихода не в гвоздях.
А через час они вернулись.
Телега встала у ворот. Молодой слез и пошёл к нам быстро, и по тому, как он шёл, я понял, что сейчас будет.
Мешок он поставил на землю и развязал.
– Мало, – сказал он.
Стас перевёл, хотя переводить было нечего.
Пересчитали при всех, во дворе, десятками, в две руки. В мешке было девятьсот шестьдесят два гвоздя.
Тридцать восемь штук.
Я стоял над этой кучкой и считал, где они делись. Считалось плохо, потому что коромысло при Хёгни вставало трижды.
Нашёл Рустам, и нашёл он за минуту.
Он поднял мешок, вывернул его и показал дно изнутри. По шву, там, где мешковина была протёрта и подшита, сидела дыра в палец, и края у неё были свежие.
– Мешок, – сказал он.
Мешки эти мы взяли из бытовки, из-под крупы. Они у нас с первого дня, и латал их до нас кто-то ещё на Земле.
Я отсчитал тридцать восемь из утренней выработки и положил сверху ещё десять.
– За дорогу, – сказал я.
Молодой посмотрел на десять лишних и на меня, и сказал что-то короткое, и Стас на этот раз перевёл.
– Он говорит: считать умеешь.
Они уехали, а я сел на ящик и посидел.
Мера, скоба, бирка на завязке и слово завода на мешке. И всё это провалилось через дырку в старой мешковине, которую никто не догадался посмотреть.
– Славик.
– Уже пишу.
– Что пишешь?
– Мешки в расход. Шить свои, из брезента, и считать их поштучно, как всё остальное.
Брезент у нас был. Два куска от старого тента. На Земле им накрывали металл под навесом, и лежали они в бункере с первого дня, потому что выбросить их Славик не дал.
Шили втроём, вечером, во дворе, под опорой, где от камня светлее всего. Дратву сучил Саныч из распущенной верёвки и вощил её свечкой, иглу Рустам согнул из спицы и заточил на камне. Шило нашлось у Славика в мультитуле, который он до того дня не давал никому.
Первый мешок вышел кривой и с перекошенной горловиной. Второй встал.
Гера шил хуже всех и бросил на третьем стежке. Потом сидел рядом и подавал брезент, и подавал он его так, что удобно было ему одному.
К полуночи у нас было четыре мешка, и на каждом Рустам выбил кружок с чертой прямо по брезенту, через кожаную подкладку.
Саныч сидел ближе всех к опоре. В седине у него тёмного набралось столько, что при свете дня на это уже начинали смотреть.
– Мера, – сказал он в сторону. – Мешок надо было смотреть.
Хёгни явился в темноте, второй раз за двое суток. Телегу нам послал он, значит, в Бочки за эти сутки сходил и вернулся, и по сапогам это было видно раньше, чем он открыл рот.
Он постоял у ворот, посмотрел на брезент в наших руках и на скобу, лежавшую на ящике, и сказал, зачем пришёл.
– Про твой кружок спрашивали.
– Кто?
– Не в Бочках, – сказал рядчик и посмотрел на юг, в сторону тракта.
– Из Вагги спрашивали.
______________
Это была дополнительная глава! Следующая выйдет как и все предыдущие. Вечером.