Страница 50 из 94
Потом повернул, посмотрел на жало против света и потрогал ногтем закалку. Жало было сработано до половины ещё до нас, и закалка легла по тому, что осталось.
Клин из щепы он вынул, осмотрел и вставил обратно тем же концом.
Потом снял мешок и поставил его у моих ног.
– Что это?
– Уголь. Два пуда.
Стас за спиной сказал длинное слово по-русски, и хорошо, что по-русски.
Пуд угля у ворот Бочек идёт двенадцать резаней. Два пуда это двадцать четыре. Дневной расчёт у него был двадцать пять гвоздей. Значит, за закалку он отдал всё, что заработал у нас за день, и нёс это тридцать вёрст на спине.
– Не надо, – сказал я.
Он посмотрел на меня и ничего не сказал, и от этого стало понятно, что глупость я сказал крупную.
– Даром не беру.
Объяснять ему, что закалка входила в цену, было поздно. Она не входила ни во что. Я тогда при всех сказал, что плата никакая, и он это слышал, и после такого сунуть кирку в кучу было можно. Забрать оттуда уже никак.
Уголь я взял.
Саныч вынес ему кружку чая и сыпанул три ложки сахара.
Сахар у нас кончился на семнадцатый день, и я это знаю, потому что Славик вписал его в расход при мне. Откуда он взял эти три ложки, он не сказал.
Пил он стоя, у ворот, и во двор так и не зашёл.
– Артель где? – спросил я.
– В Бочках. Стоим без дела.
– Хёгни?
– Ходит.
Дальше он сказал длинное. Стас разобрал половину, а вторую я достал по смыслу, как тогда с писарем.
Артель без дела живёт своим: кто чинит, кто строит, кто ставит родне сарай, и на этом деле у них у всех одна беда: гвоздь. Кузнечный гвоздь идёт резань, он кривой, и в дерево он идёт не туда, куда бьёшь. Тридцать два дворфа четырнадцать дней смотрели, как мы платим им гвоздями, которые все одинаковые, и вбивали их в чурки по вечерам, проверяя.
– Сколько твоим надо?
Он подумал и посчитал про себя, шевеля губами, и на середине счёта остановился.
– Много.
– Это сколько?
– Больше, чем ты думаешь.
Ушёл он с киркой на плече. В воротах обернулся и посмотрел на цех. Нас в этом взгляде не было.
Скобу я придумал в ту же ночь и назавтра пошёл к Славику за соляркой.
Мешок с гвоздями и мера к нему решают половину. Вторая половина в том, что покупатель берёт мешок закрытым и на слово, и слово должно чем-то держаться.
Длина у нашего гвоздя одинаковая, и рулетка тут не работает. Скоба читает сама.
Скоба режется лазером за минуту, и знак на ней режется той же минутой.
– Час генератора, – сказал я.
– Нет, – сказал Славик.
Разговор этот у нас был десять дней назад и кончился тем, что я назвал цену вслух и получил час.
– Славик, у нас семь марок восемьдесят.
– У нас семь марок восемьдесят и четыре бочки, – сказал он. – Марки кончаются и приходят. Бочки только кончаются.
– Река будет.
– Река не будет.
Он сказал это так спокойно, что я сел.
– Ты считал?
– Я считал в тот день, когда ты мне велел считать. Ты тогда сам и назвал: колесо на пороге даёт девять киловатт, десять в хороший день. Токарка берёт десять одним приводом. Лазер с чиллером двенадцать. Компрессор пятнадцать.
– Лоток. Турбина.
– Тридцать, – сказал Славик. – Тридцать при двухстах шестидесяти пяти установленных. Тём, река тебе даст свет, насос и один станок по очереди. Всё, что у тебя стоит в цеху, она не потянет никогда.
В цеху за нашими спинами стояли две токарки, фрезерный, сварочный пост, компрессор и лазер. За двадцать шесть дней мы включали их все вместе ноль раз.
Левая ладонь на секунду пропала. Я посмотрел вниз. Она была на месте.
Спал я в ту неделю по пять часов и таскал ящик левой.
– Час, – сказал я.
– Полчаса, – сказал Славик. – И я у щитка.
Он сказал это, глядя в тетрадь, и тетрадь при этом была закрыта.
– Славик.
– Что?
– Ты это когда посчитал?
– На четвёртый день. Ты тогда мегаватт хотел.
Про мегаватт мне напоминают четвёртую неделю подряд.
Резали в ночь на двадцать седьмое.
Стас выставил лист, поставил ноль по углу и пустил станок. Скоба вышла за две минуты: пластина в ладонь, вырез на сто с четвертью миллиметра, второй вырез на три с половиной, и по краю кружок с чертой поперёк.
Он сделал шесть штук, потому что пока станок стоит под нагрузкой, лишняя минута дешевле второго пуска.
Первую он снял щипцами, обдул и подал мне.
Скоба легла в ладонь тёплая, с окалиной по кромке реза, и я прогнал через длинный вырез пять гвоздей подряд из ящика. Четыре вошли и легли. Пятый не вошёл.
[ image30 ]
– Этот в брак, – сказал Стас.
– Он годный.
– Он длинный на полмиллиметра.
Потом он забрал у меня те четыре и сунул их в короткий вырез, один за другим. Ни один не прошёл.
– И эти годные, – сказал он. – В длинный входит, в короткий нет. Между ними и живёт наш гвоздь.
Я взял из брака огрызок, срубленный коротко ещё на той неделе. Он лёг в короткий вырез целиком и утонул в нём до шляпки.
Я положил его отдельно. И подумал, что с этой минуты у нас появилось то, чего у завода не было ни одного дня: вещь, которая отказывает без человека.
– Расходники, – сказал Славик от щитка.
– Сопло и линза, – отозвался Стас. – Сопло я выточу. Линзу нет.
Оставшиеся двадцать минут Стас дорезал своё.
Светильник он купил в Бочках за сорок гвоздей на девятый день. Разбирал его с тех пор каждый вечер: под лупой, по клеточкам, на четырёх листах. Теперь у него был файл, и он положил рядом камень и пустил гравировку.
Вышло то же, что и в прошлый раз: линия одна по всей длине, и камень мёртвый.
– Опять одна форма, – сказал Стас. – Черту я режу. А что в неё писать, мне никто не сказал. Гришину присказку я уже наизусть знаю, толку с неё ноль.
– А знаки где брать?
– Учить.
– У кого?
Он не ответил, и я не переспросил, потому что ответ на это у нас один и он в тридцати верстах, за клеймом гильдии.
Хёгни пришёл на двадцать седьмой день, к вечеру, и пришёл по тракту с юга, пешком, с ломом за поясом.
У наших ворот стоял тринадцать дней назад, когда уводил артель и сказал, что второй раз ставить слово не придётся.
На двор он вошёл без спроса. Канаву он оглядел от верхнего колышка до поворота. Потом посмотрел на стену цеха, туда, где стояла лишняя кирка и где её больше не было, и только после этого повернулся к нам.
– Толстый приходил.
– Приходил.
– Уголь принёс?
– Принёс.
Хёгни хмыкнул и больше про это не сказал ничего.
Мешок стоял у цеха, готовый со вчера: тысяча гвоздей, горловина завязана, и на завязке бирка с кружком.
Я поставил его на чашку при нём.
Коромысло встало. Он смотрел, как оно встаёт, и смотрел долго, и лом свой вынул из-за пояса и держал в руке, забыв про него.
[ image31 ]
– Ещё раз, – сказал он.
Сняли, положили заново. Встало.
– С другого мешка.
Принесли второй. Встало.
Тогда он взял из мешка два гвоздя наугад, и я подал ему скобу.
Первый вошёл в вырез и лёг. Второй лёг так же.
Он проверил третий, четвёртый и пятый и на пятом положил скобу на ящик.
– Сколько за мешок?
– Тысяча гвоздей. Полторы резани за штуку. Пятнадцать марок.
– Дорого.
– В ряду дороже.
– В ряду тебя нет, – сказал Хёгни, и это была вся его цена за разговор.
– Четырнадцать, – сказал он.
– Пятнадцать.
– Четырнадцать, и я беру два.
Славик за моей спиной перестал писать.
Два мешка это две тысячи гвоздей. Столько у нас и лежало, до последнего гвоздя. Сказать да означало отдать ящик до дна, а следующая тысяча это полтора дня при Гере на плите и при Рустаме на стане.