Страница 49 из 94
Глава 16
Домой мы дошли к темноте двадцать второго, и шестьсот гвоздей Рустам донёс в том же мешке, в котором увёз тысячу двести.
Славик встретил нас у ворот и первым делом взял мешок.
– Семь марок восемьдесят, – сказал я.
– Я слышал. Стас с дороги орал.
Он унёс мешок в цех и там его взвесил на глаз, подержав на вытянутой руке. Весов у нас не было.
Гоша за ночь спихнул камень с насеста.
Нашли его утром под опорой, в траве, целым и горящим, и трава вокруг него на две ладони была сухая и тёплая. Рустам поднял его лопатой, посмотрел и отнёс обратно к цеху.
– Двадцать два метра, – сказал он. – И ничего.
– Камень, – сказал Гера. – Что ему сделается.
Гоша на это смотрел сверху и вида не показывал. К обеду он слез, походил вокруг цеха, нашёл камень на верстаке под навесом и унёс его наверх. Больше в ту неделю не ронял.
Утром двадцать третьего я сел на ящик у цеха и стал думать, кому мы это продадим.
Ряд закрыт. Старшина берёт с клеймом гильдии, гильдии у нас нет и не будет. Лавки нам цену сбили до полрезани.
– Значит, лавки долой, – сказал Гера от пня. – Отвечаю, обойдёмся.
– Кому тогда?
– Тем, кто строит.
Он сказал это между двумя ударами и вернулся к плите. Через полминуты я понял, что он прав.
У коновязи, когда мы стояли с открытым мешком, к нам подошёл один. Он подержал наш знак против солнца, развернул гвоздь шляпкой к глазам и отсчитал вдвое против того, что просил сначала. Объяснять не стал.
Бумага гильдии связывает ряд. Она не связывает того, кто берёт гвоздь себе на стройку, и старшина ему для счёта не нужен вовсе.
– Славик.
– Что?
– Сколько мы у столба стояли?
– Полдня.
– И сколько отдали?
– Четыреста.
– По скольку за раз?
Он полез в тетрадь, потому что считал он и это.
– Десятками. Кто-то двадцать. Один взял вчетверо.
В этом и было дело. Мы продавали по десять штук из мешка, отсчитывая в чужую ладонь. Полдня на четыреста гвоздей это розница столбом. А тот, кто ставит сарай, берёт не десять.
Славик считал у меня за плечом и считал вслух, потому что при цифрах он молчать не умеет.
– Четыреста штук за полдня. Если так торговать каждый день, это двенадцать тысяч в месяц, и это если каждый день стоять у столба в тридцати верстах отсюда.
– А кто будет стоять?
– И я про то.
Трое из шести на плите и на стане, один на кухне, один на счёте. Стоять у столба в Бочках некому, и если бы было кому, то в цеху бы стало на одного меньше.
– Будем продавать мешками, – сказал я.
– Каким весом?
– Пудом. Или полупудом.
Славик подышал на стёкла и протёр их подолом.
– Тём. А чем мерить?
Тут я и вспомнил, чем.
Весы у нас были. Стояли они в проходной, потому что на них принимали металл, и там же стоял стол, лежал журнал. Проходную оборвало по срезу вместе с админкой, котельной и туалетом во дворе.
Асфальт за воротами кончается через два шага, и дальше трава, и по этой же линии у нас кончились весы.
– Нету весов, – сказал Славик.
– Знаю.
– Я их с первого дня в тетрадь не пишу, потому что писать нечего.
Коромысло делали двадцать третьего и двадцать четвёртого, и первый день ушёл целиком в брак.
Взяли обрезок трубы полтора метра, нашли середину рулеткой, приварили петлю. По концам подвесили две чашки из донышек от бочки, вырезанных болгаркой и обваренных по краю, чтобы не резали руки.
Подвесы Гера свил из проволоки, по три на чашку, и свил их разной длины. Первые полчаса ушли на то, чтобы чашки перестали качаться каждая по-своему.
Повесили всё это на кронштейн от кран-балки, потому что выше во дворе ничего нет.
Пустое коромысло встало наискось.
– Перекос, – сказал Гера. – Сейчас подрежем.
Он подрезал длинный конец. Коромысло встало наискось в другую сторону.
Подрезали ещё раз. Стало хуже.
Рустам всё это время стоял и смотрел.
Он знал ответ и ждал, пока спросят. Я это по нему уже читаю, а Гера ещё нет.
На четвёртом заходе он взял ножовку у Геры из рук.
– Середина не там.
– Я мерил рулеткой.
– Ты мерил длину. А висеть должно на весе.
Он объяснил это на пальцах и за полминуты: труба по длине середину имеет одну, по весу другую. Шов, окалина, огрызок с одного конца тяжелее, и подвес ставят туда, где труба лежит на пальце и не валится. Плечи равняют потом.
Нашли эту точку за две минуты, пальцем: труба легла и не свалилась, и Стас отчеркнул место мелом.
Три сантиметра от размеченной середины.
Петлю срезали и приварили заново. Пока Рустам варил, Гера держал трубу на весу и высказывался про то, что полтора часа они мерили не то. Рустам не ответил ни разу.
– Второй раз так не делайте. Сначала на палец, потом рулетка.
Коромысло встало и висело, пока на него не дули.
– Теперь гири, – сказал Стас.
Тут мы и сели.
Гиря это не просто кусок железа. Гиря это кусок железа с понятным весом. Согласия нам взять было неоткуда. Своего пуда на заводе не лежало. Местный лежал в Бочках, в тридцати верстах, у тех, кто нам ничего не взвесит без клейма гильдии.
Гера предложил отлить из чугуна пуд. Вопрос, откуда он возьмёт этот пуд, поставил его в тупик на полминуты, после чего он обиделся и ушёл к плите.
Стас предложил посчитать через объём воды, и на этом мы потеряли ещё час, потому что бочка у нас мятая, а мерной посуды нет.
Я сидел на ящике и злился на себя. Задача была из тех, где ответ уже лежит и просто лежит не в той руке.
Славик отложил карандаш.
– Тём. У нас эталон в ящике.
– Какой эталон?
– Гвоздь.
Я посмотрел на него и не понял. Он снял очки, и по тому, как он их снял, стало ясно: понял он это давно и ждал, пока спросят.
– Кузнец кладёт двести гвоздей в день, и все они разные. Ты первый в этом мире, у кого тысяча штук одинаковых. Такая тысяча сама себе гиря.
Считать сели втроём.
Тысячу гвоздей мы отсчитали десятками, в две руки, и считал Славик, а Стас и Гера подавали.
На шестой сотне Гера сбился. Славик велел начинать с шестой сотни, а не с начала.
На восьмой сотне сбился Славик, и тогда начинали заново уже все.
Заняло это сорок минут.
Тысяча легла на одну чашку. На другую пошло железо: обрезки, куски круга, огрызки полосы, которые добавляли и убирали, пока коромысло не встало.
Потом этот противовес Рустам обточил, просверлил и повесил на него бирку с выбитым кружком.
– Это и есть пуд, – сказал Гера.
– Это не пуд, – сказал Славик. – Это тысяча наших гвоздей. Пуд у них, а это у нас.
Он записал вес в тетрадь и подчеркнул дважды.
– Как писать будем?
– Мешком, – сказал Славик. – Мешок это тысяча гвоздей. У них пуд, у нас мешок, а как на самом деле узнаем потом.
По-нашему в мешке выходило без малого полпуда. Сколько выходило по-местному, не знал никто.
Толстый пришёл на двадцать пятый день, к полудню, и пришёл один.
Я узнал его не сразу. Единственный толстый дворф из тридцати двух. Толстый от пива. Копал он у нас с восьмого дня по четырнадцатый, на расчёте пересчитывал свою горсть дважды и выбирал из неё один гвоздь за отворот. Ушёл он с артелью одиннадцать дней назад.
Пришёл он с мешком за спиной и встал у ворот, не заходя.
– Кирка, – сказал он и показал на стену цеха.
У стены с двенадцатого дня стояла лишняя. Тридцать третья, старая, короче прочих, жало сработано до половины, клин самодельный, из щепы, и мы её тогда пересчитали трижды и поставили к стене.
Я принёс её и подал.
Он взял её обеими руками и подержал, не глядя, как берут вещь, которую знают на вес.