Страница 52 из 94
Глава 17
Воду в канаву мы пустили на двадцать девятый день, в девять утра. К полудню её там не было.
Перемычку в отводе Рустам выбил ломом. Вода пошла бодро, с пеной по кромке.
До сотого колышка она дошла за четыре минуты. До двухсотого шла двадцать. На конце, у уступа, где полагалось стоять колесу, к полудню лежало мокрое пятно в два шага.
Славик прошёл всю трассу обратно, от уступа к реке. Шёл он и считал.
– На входе метр двадцать в секунду по сечению, – сказал он. – На выходе ноль.
– Куда делось?
– В землю.
Артель рыла её восемь дней, и длины в ней двести пятьдесят метров. Профиль метр на метр, уклон три сантиметра на десять метров, и уклон Стас выводил по шлангу с водой, по колышку за раз. Принимал я лично, с рулеткой, и принял все двести пятьдесят.
Земля в отвале лежала рядом. Дёрн сверху, под ним глина, и в глине булыжник от ореха до кулака.
Гера сходил к середине трассы и вернулся с мокрыми по колено штанами.
– На сто двадцатом уходит, – сказал он. – Стоишь, и под сапогом сосёт.
– Сильно?
– Как в ванне, когда пробку выдернул. Только медленно.
Славик отметил сто двадцатый в тетради и пошёл дальше с рейкой.
Канава была вырыта правильно. Канава была вырыта в грунте.
– Течёт по стенкам, – сказал Рустам. – И по дну.
Я это знал.
Я знал это пятнадцать дней назад, когда принимал метры и радовался тому, как быстро идёт артель. Знал и в тот день, когда Стас отмерил двести пятьдесят шагов и я велел ему отметить. Канава в глине держит воду. Канава в разрытой глине с камнем держит её до первой воды.
Саныч подошёл, посмотрел в канаву, потом на отвал, потом присел и взял горсть.
– Мять надо, – сказал он.
– Что мять?
– Глину. Мочить и мять. Потом бить.
Он растёр горсть в ладонях и показал. Комок рассыпался. В ладони остались камешки.
– Такая течёт. А размочи её и вымеси, она сядет, и течь перестанет. Мы у бабки так пруд держали. Раз в три года подбивали.
– Он не тёк?
– Он тёк. Первый год тёк, пока Саныч не плюнул и не позвал баб с деревни. Девять человек топтали двое суток.
Канава стоила нам пять тысяч гвоздей по расчёту: двадцать за метр, восемь дней, тридцать два дворфа. Земных гвоздей в ящиках лежало тысячи три с половиной, и ушли они все; остаток добили своими и проволокой.
Отдали мы это за яму, которая держит воду хуже решета.
Работу они сделали. Заказчик у них был дурак.
Двести пятьдесят метров. Дно метр, откосы по полтора. Славик посчитал на месте и сказал цифру.
– Тысяча квадратов. Дно и два откоса. Слоями в ладонь, в три слоя. Это не мы.
Он снял очки и подышал на них.
– Тём, это не мы, даже если мы бросим гвозди и встанем сюда вшестером на неделю.
– Сколько нас надо?
– Человек пятнадцать. На три дня.
– У нас шесть.
– У нас шесть, – согласился он. – И четверо из них на плите.
Я сел на отвал и посмотрел на канаву.
Она лежала красивая. Уклон выдержан, борта гладкие, дно чистое. Восемь дней работы, пять тысяч гвоздей, и воды в ней не было.
– Славик.
– Что?
– Кто в Бочках сейчас без дела?
Он поднял голову и понял раньше, чем я договорил.
Двенадцать дворфов пришли на тридцатый день, к обеду, и Хёгни привёл их сам.
Весть в Бочки ушла накануне с покупателем. Он приехал за мешком, один, на своей телеге, и уехал с мешком и с тремя словами, которые Стас написал ему на бересте по-дворфьи: работа, три дня, гвоздями.
Хёгни встал у канавы и походил вдоль неё до поворота и обратно. Потом спустился и потоптался на дне.
– Глину бить, – сказал он.
– Бить.
– Своей глины хватит?
Я показал на западный обрыв. Ржавым Долом долину зовут за него: рыжий срез в полтора человеческих роста, глина жирная, и такого обрыва по склонам три.
Хёгни посмотрел на обрыв и сказал, что хватит на две таких канавы.
Сели считать.
– Двадцать два гвоздя в день, – сказал он. – Как было.
– Было, – сказал Славик от ящика и не поднял головы.
– И что.
– И то, что было, было при другом гвозде.
Он открыл тетрадь на странице с городскими ценами.
– Тогда мы платили гвоздём, который стоил резань. Сегодня наш гвоздь в лавке идёт две. Двадцать два гвоздя это сорок четыре резани, а день землекопа стоит двадцать две. Мы платим вдвое.
Хёгни выслушал это молча и до конца.
– Считай.
– Одиннадцать, – сказал Славик.
Тут Хёгни засмеялся, и смеялся он недолго.
– Двадцать.
– Одиннадцать.
– Артём, – сказал Хёгни, повернувшись ко мне. – Одиннадцать это если они у тебя за воротами живут. Они тридцать вёрст шли.
Сошлись на четырнадцати и на кормёжке два раза, и Хёгни взял своё сверху, как берут все рядчики на свете.
Серебро я предложил сам, из вежливости, и предложил зря.
– Марками хочешь?
Хёгни перевёл это своим, и своих оно развеселило. Один сказал коротко, и все двенадцать посмотрели на меня.
– Говорит, марку он в доску не забьёт, – перевёл Стас.
– Гвоздями, – сказал Хёгни. – Они у тебя много дней их в чурки били. Они теперь знают, чего хотят.
Среди двенадцати пришёл Толстый.
Кирку он принёс с собой. Поставил её к стене цеха, к той же стене, откуда забрал её одиннадцать дней назад.
На меня он просто взглянул и ничего не сказал.
Саныч вынес ему кружку.
– Сахара нет, – сказал Саныч.
Толстый выпил и кружку вернул. Про сахар он не спрашивал.
Глину возили тачками от обрыва. Мочили в старой бочке из-под песка, вываливали в канаву и мяли ногами, босиком, по колено. Дворфы делали это молча и быстро, без единого слова между собой.
Тамми вернулся со своей доской и на второй час завёл на ней счёт метрам.
Доску он держит с двенадцатого дня, и слов у него на ней теперь больше сотни. Новых за два дня прибавилось четыре: глина, мять, слой, течь. Последнее он записал с голоса Геры.
Гера полез в канаву на третьей тачке.
Он снял сапоги, закатал штаны до колен и встал месить рядом с двумя дворфами, и первые двадцать минут дело у него шло лучше, чем у них. Потом он начал уставать и начал об этом говорить, а дворфы молчали и топтали, и к вечеру Гера замолчал тоже.
Ночью он не мог согнуть пальцы на ногах и сказал об этом всем.
Первые пятьдесят метров мы сделали за полдня и сделали неправильно.
Саныч дошёл до конца, посмотрел на схватившуюся корку и потыкал её пальцем.
– Сохнет.
– И что?
– Потрескается. Её мокрой держать надо, пока воду не пустим. Сверху травой, дёрном, чем угодно.
Дёрн лежал рядом, снятый артелью пятнадцать дней назад и сложенный в валик, и его вернули обратно, тот же самый, который снимали.
Гера, услышав про дёрн, сказал длинное, и Стас в этот раз не переводил никому.
Работа эта не похожа ни на что из того, что мы делали в долине до сих пор. Тут нечего замерять и нечем ошибиться: глину мочат, мнут и бьют, и вся хитрость в том, чтобы делать это долго и не халтурить на откосах. Двенадцать землекопов прошли эту тысячу квадратов в три слоя, и ко второму вечеру никто уже не разговаривал вовсе. Канава изнутри стала гладкой и тёмной, и рука по ней шла, не цепляясь.
Договаривались на три дня. Кончили они за два.
К темноте тридцать первого последний слой лёг у самого уступа, и Хёгни позвал считаться. Я заплатил за три, потому что уговор был на три, и торговаться в обратную сторону не стал. Славик отсчитал пятьсот четыре гвоздя и отдал их Хёгни в мешок при всех.
Толстый забрал свою кирку последним.
Хёгни задержался у ворот, пропустив своих вперёд.
– Тём.
– Ну.