Страница 5 из 94
Дворфы отшатнулись все двенадцать разом.
– Стас.
– Понял.
– Убери.
– Убрал.
Он убрал телефон, присел на корточки и стал чертить пальцем по земле. Нарисовал шесть палочек, потом обвёл их кругом, потом ткнул пальцем в нас. Потом нарисовал ещё двенадцать палочек и ткнул в них.
Седобородый посмотрел на землю, потом на Стаса, и что-то коротко сказал своим.
– Тём, он понял.
– Понял, – согласился я. – Продолжай.
Стас нарисовал волнистую линию, показал на неё, потом сложил ладони ковшиком и поднёс ко рту.
Дворф кивнул и показал рукой на север, туда, где за холмом шумела река.
Я поднял обе руки, ладонями вперёд, и сделал два шага вперёд.
Все четыре самострела поднялись одновременно.
Я остановился.
Гера, стоявший справа от меня, решил, что надо помочь, и начал показывать руками.
Он показал на нас, потом на небо, потом сделал руками что-то круглое, потом развёл их в стороны, потом хлопнул ладонями и показал на землю.
Седобородый смотрел на это внимательно. Потом что-то спросил у своего соседа. Сосед пожал плечами.
– Гера, – сказал я, не поворачивая головы. – Ты что им показал?
– Что нас сюда закинуло.
– А выглядело?
Гера подумал.
– Ну, наверное, не очень, – признал он.
Так мы простояли, наверное, минуту. Двенадцать дворфов с той стороны, шестеро наших с этой, между нами тридцать шагов вытоптанной травы и полное непонимание.
А потом из-за моей спины вышел Рустам.
Он как раз варил до обеда и маску поднял на лоб, а тут, услышав шум, опустил обратно. Ростом он метр семьдесят восемь, в кожаном фартуке, в крагах, лицо закрыто чёрным щитком с окошком. И всё это вышло из ворот и молча пошло к ним.
Один из молодых заорал, и болт ударил в створку ворот в полуметре от Рустама.
Дальше секунды три было очень тихо.
Рустам остановился, поднял маску, посмотрел на болт, потом на дворфов, потом на меня.
– Я чего, – сказал он. – Я поздороваться.
Седобородый заорал на своего так, что тот присел.
Орал он долго, минуты полторы, и хотя я по-прежнему не понимал ни слова, суть была абсолютно ясна, потому что на любом языке мира начальник ругает подчинённого одинаково. Молодой стоял красный, самострел держал стволом в землю и смотрел себе под ноги.
Потом седобородый повернулся к нам, приложил руку к груди и наклонил голову.
Я сделал то же самое.
– Так, – сказал я, не поворачиваясь. – Саныч, тащи котёл.
– Который?
– С супом.
– Тём, там на донышке.
– Значит, на донышке.
Мы вынесли котёл, поставили его посреди двора, я показал на него, потом на них, потом сделал шаг назад. Отошли все шестеро, к самым воротам.
Славик за моей спиной достал свою пачку от сигарет и что-то на ней записал.
– Ты чего пишешь? – спросил я тихо.
– Двенадцать голов, четыре самострела, шесть топоров, два меча коротких, осёл. Осла они за холмом оставили, я видел, пока они шли.
– Славик, зачем?
– Затем, что если их завтра станет двадцать, я тебе это скажу точно, а не на глазок.
Он был прав, и я в очередной раз пожалел, что он никогда об этом не забывает.
Они посовещались. Долго, минуты четыре, и было хорошо слышно, что мнения разделились. Потом от них отделился один, самый молодой, безбородый, и пошёл к котлу.
Шёл он медленно, ставя каждый шаг отдельно.
Дошёл, присел, понюхал. Посмотрел на нас. Мы стояли у ворот и старались выглядеть максимально безобидно, что при Гере получалось плохо.
Ложка у него была своя, деревянная, вырезанная и залоснившаяся от рук, и висела она на поясе в кожаном чехольчике. Он вытащил её движением, которое повторял тысячу раз.
Он зачерпнул, попробовал.
Потом попробовал ещё раз.
Потом позвал остальных, и через минуту у котла сидели все двенадцать.
Ели молча, быстро и до дна.
Гера рядом со мной сопел от возмущения. Суп он любил, суп был почти весь его, и то, что суп сейчас доедали двенадцать посторонних мужиков с топорами, било по нему сильнее, чем самострелы.
– Тём.
– Молчи.
– Я ничего не говорю. Я просто отмечаю.
Когда котёл опустел, седобородый встал, вытер бороду, посмотрел на меня и что-то сказал. Судя по интонации, поблагодарил.
Потом он показал на котёл. Потом на нас. Потом сделал руками движение, будто отламывает кусок.
– Он спрашивает, откуда еда, – сказал Славик.
– Славик, ты понял?
– Тём, я не идиот. Он на котёл показывает и рукой в рот тычет. Что тут понимать.
Я кивнул, показал на ворота и поднял палец: подождите.
Сходил в бытовку и вынес то, что у нас было под рукой из запасов: две банки тушёнки. Одну открыл ключом на месте, вторую оставил закрытой.
Открытую поставил на землю рядом с ними.
Пустую банку от супа, ту, что осталась с обеда, я взял с собой и держал в руке, потому что она мне была нужна для другого.
Седобородый посмотрел на открытую банку. Потом взял её, повертел, понюхал. Съел кусок пальцами. Кивнул.
А потом он увидел пустую банку у меня в руке и протянул за ней ладонь.
Я отдал.
С этого момента всё и изменилось, только я тогда не понял.
Он взял банку и стал её разглядывать. Сначала снаружи. Потом внутри. Потом поднёс к глазам, повернул к солнцу и стал смотреть на шов.
Шов у консервной банки закатной. Двойная завальцовка по кругу, одинаковая по всей длине, толщина стенки везде одна и та же, донышко штампованное, с рёбрами жёсткости.
Он смотрел на этот шов минуты две.
[ image3 ]
Потом позвал одного из своих, бородатого, с обожжёнными руками. Тот подошёл, взял банку и тоже стал смотреть. Потом достал из сумки какую-то железку, вроде маленькой скобы с зазором, приложил к краю банки в одном месте, потом в другом, потом в третьем.
И тут он сказал что-то очень тихо и очень длинно.
Все двенадцать замолчали.
– Тём, – сказал Стас негромко. – Ты видел, чего он сейчас сделал?
– Видел.
– Он её мерил.
– Видел, Стас.
Бородатый повернулся к нам и заговорил быстро, показывая на банку и тыча пальцем себе в грудь, потом на нас, потом опять на банку. Ни слова непонятно, а смысл понятен полностью: он спрашивал, кто это сделал.
Я показал на банку, потом развёл руками и покачал головой: не мы.
Он не поверил. Спросил ещё раз.
Я опять покачал головой, потом показал на цех у себя за спиной, потом на банку, потом сложил пальцы щепотью и сделал движение, будто беру и ставлю: такого мы можем много.
Он посмотрел на меня. Потом на цех. Потом на банку в своей руке.
И убрал её за пазуху.
Уходя к своим, он ещё дважды оглянулся на ворота.
– Тём, объясни мне, – сказал Стас, когда мы вернулись во двор. – Он реально из-за банки так завис?
– Реально.
– Это же банка. Это самая тупая вещь на свете. Их миллиард в день делают.
– У нас делают.
Стас открыл рот и закрыл.
– Смотри, – сказал я. – Ты видел, чем он мерил?
– Скобой какой-то.
– Он мерил толщину стенки в трёх местах. Знаешь зачем? Чтобы проверить, одинаковая ли она.
– И?
– И она одинаковая. Везде. Потому что её штамповали.
Стас посмотрел на цех, потом на дорогу, где двенадцать дворфов уносили нашу пустую банку.
– Тём, – сказал он. – А если у них тут вообще ничего одинакового нет?
Я тогда не ответил, потому что не знал.
Уходить они не стали.
Отошли на полверсты по дороге, к маленькому холму, и встали там лагерем: развели костёр, поставили две палатки, распрягли осла, которого я до этого не заметил. Двое сели на дороге к югу, двое к северу. Ещё двое сели напротив наших ворот, шагах в сорока, и стали смотреть.