Страница 45 из 94
Глава 15
Лист Стаса лежал на верстаке третьи сутки, и прочесть его не мог никто.
Он принёс его из города девятнадцатого вечером, сложенный вчетверо, и слова старшины стояли на нём срисованные по буквам, по одной, с чужого голоса. Читать эти буквы Стас выучился по звукам, половину путал и смысл вытащил с третьего захода, и смысл был короткий.
В ряду спрашивают, чьё клеймо.
– Ты уверен, что чьё?
– Я уверен, что так стояло, – сказал Стас. – Он два раза повторил, я и срисовал.
Дальше мы делали то, что сказал Ондри на семнадцатый день, и делали, не переспрашивая.
Проволока пошла на своём угле в ночь на двадцатый.
Тянули из круга. Десятка лежит в бункере бухтами с первого дня, восемьсот килограммов, и до сих пор её не трогали, потому что греть было нечем. Теперь уголь был свой. Десять метров восьмёрки Славик убрал отдельно и трогать не дал.
Уголь горел иначе. Покупной из бункера брался тяжело и долго держал жар, а этот схватывался с полуоборота вентиля и садился быстрее, и первые два отжига Рустам простоял над ямой не отходя, подбирая поддув заново.
– Злее, – сказал он.
– Хуже?
– Быстрее. Прозевал – пережёг.
Пережёг он один пруток из девяти и больше не прозевал ни одного.
Работали в две руки. Он вёл лебёдку и слушал, я чистил пруток перегибами и мазал перед входом мылом с известью. На четвёртом проходе шипение поднялось на полтона, и стан он остановил молча. Второй раз он тоже ничего не сказал. На третий я взял кисть в обе руки и стал класть смазку в два слоя.
К полудню на верстаке было сто десять метров тройки с половиной. Бухта стояла колесом и в ящик не ложилась.
Гера сидел на пне с шести утра. Встал он раньше меня.
Он работал на дедовой плите, подавал ему Стас, и подача у них к третьему дню шла без единого слова. Гильза, пруток, удар, звяк. Гильза, пруток, удар.
Вторая плита стояла на втором пне и молчала. Бить по ней было некому.
– Саныча посади, – сказал Славик.
– У него руки...
Руки у него как лопаты, в гнездо гвоздильни они не лезут вовсе, и пробовали мы это на четырнадцатый день, полчаса, и больше не пробовали.
– Я просто отмечаю. Плита стоит.
– Славик.
– Что?
– Сколько.
Он раскрыл тетрадь и повёл по строке пальцем.
– На вечер девятнадцатого было сто один. Сегодня до обеда триста. Брака каждый седьмой, счёт не меняется.
– К завтрашнему вечеру?
– Тысяча двести. Если он не сдохнет и если проволоки хватит.
– Хватит, – сказал Рустам от ямы.
Тысяча двести гвоздей.
Я постоял над ящиком. Слой в три пальца, серый и матовый, с мелким заусенцем, который Гера снимал не всегда.
– Тём, – сказал Гера, не отрываясь от плиты. – А это вообще много или мало?
– В чём?
– Ну в деньгах. Мы их везём, а я не понимаю, мы богатые едем или смешные.
Спросил он это в голос и при всех.
– Славик.
– Полторы резани за штуку, – сказал он. – Не две. Две просит лавочник, когда продаёт. У чужого он берёт по полторы, и то за партию и без торга.
– Это сколько всего?
– Тысяча восемьсот резаней. Восемнадцать марок.
Гера перестал бить.
– Восемнадцать марок это чего?
– Это корова с довеском. Это уголь на зиму, если брать у горы и везти самим. Это четыре месяца твоей еды.
– Отвечаю, я думал, больше.
– Я говорил, что ты думал больше.
Гера вернулся к плите, и по спине было видно, что ответом он недоволен и спорить не станет.
Телегу я считал вечером и считал неправильно с первой минуты.
Возчик с телегой стоит марку двадцать в день, и цену эту назвал Гриша на девятый день. Считал я телегу на два дня, потому что в уме вёз её от наших ворот. Телеги у наших ворот нет и не было ни одного дня.
Славик подошёл, постоял над плечом и спросил одно.
– Тём. А сколько оно весит?
– Что весит?
– Тысяча двести гвоздей.
Я открыл рот и закрыл.
Гвоздь в сто миллиметров идёт граммов на семь с половиной. Тысяча двести гвоздей это девять килограммов. Это мешок крупы, который Рустам донёс из Бочек на спине и не заметил.
– Славик.
– Ну?
– Я дурак.
– Ты начальник, – сказал Славик. – И ты полдня искал, на чём срезать в перевозке девяти килограммов.
Он сел на ящик, стянул очки и подышал на них.
– А телега всё равно нужна. Просто не за этим.
Ондри сказал это три дня назад и прямым текстом, а я услышал половину. Чужой стоит у коновязи с открытым мешком, а с воза берут только того, за кого поручились.
Воз это место. Марка двадцать в день это плата за право стоять внутри ряда, и стоила бы она столько же, если бы мы приехали порожняком.
– Берём телегу.
– На сколько дней?
– Один.
Он записал и ничего не сказал.
Клеймо делали двадцать первого, и делали его весь день.
Начали с того, что решали, что на нём будет.
– Дракон, – сказал Гера сразу. – Зуб даю, дракон.
– Ты его нарисуешь?
– Рустам нарисует.
Рустам поднял на него глаза и опустил обратно.
Стас предложил местную букву, ту, с которой по-людски начинается слово завод. На этом мы встали на четверть часа, потому что читать не умел ни один из нас. Стас срисовывал буквы по форме и в звуках их путал.
– Короче, я могу спросить у Тамми.
– Тамми ушёл с артелью.
– Ну значит у Гриши.
– Гриша в городе. Клеймо нужно раньше.
Решили простое. Круг и в круге черта поперёк: круг режется и бьётся, а черта видна на семи миллиметрах.
Пуансон взялся делать Рустам, из обрезка калёного круга.
Он отжёг его в яме, опилил торец в квадрат, разметил чертилкой и сел за надфили, и по тому, как он усаживался, было понятно, что это работа на весь вечер.
Надфили у нас алмазные, коробочка, и держат её отдельно от всего: стоила она когда-то как половина токарки. Взял он два. Трёхгранный на черту, круглый на обод.
– Славик.
– Вижу. Записываю.
– Два надфиля.
– Два надфиля, – повторил Славик. – Тём, их в коробке шесть.
Резал он до обеда.
Обрезок зажат в тисках, торец вверх, над торцом лупа на струбцине, и он ведёт надфилем на себя короткими движениями, сдувает пыль и смотрит. Каждые двадцать минут он отпускал тиски и поворачивал заготовку на четверть: с одной стороны рука тянет сильнее.
Знак выходил зеркальным, потому что бьёшь им в металл и получаешь обратное, и на этом он один раз сбился, вывел черту не с той стороны и молча начал заново на другом конце обрезка.
После обеда пуансон закалили в отработке и отпустили до соломенного. Напильник по нему скользил.
Первый удар мы поставили в четвёртом часу.
Гера сделал гвоздь как обычно, выбил его из гнезда и положил шляпкой вверх на плиту. Пуансон поставил Рустам, придержал двумя пальцами и стукнул ручником.
Гвоздь ушёл из-под пуансона и звякнул о бетон.
Второй раз Гера держал сам, в рукавице. Пуансон встал, удар лёг, и на шляпке не отпечаталось ничего: была вмятина, и внутри вмятины было пусто.
– Слабо.
– Бей сильнее.
Третий Рустам бил в полную силу, и шляпка разошлась звёздочкой на четыре стороны.
Дальше пошло веселее и хуже.
Клали гвоздь на плиту и держали клещами. Ставили в тиски через медные губки. Рустам выточил подставку с лункой, и держала она до девятого гвоздя, а на девятом пуансон соскочил и поставил обод Гере на палец.
Полчаса он потом ходил и показывал этот обод всем.
– У меня теперь клеймо, – объявил он. – Официально.
– Покажи.
– Не покажу. Оно казённое.
Из двадцати гвоздей знак читался на трёх, и читался наполовину: обод выходил, черта пропадала. Шляпка лопалась на каждом втором.