Страница 43 из 94
Чай он выпил и от второй кружки отказался.
Разговор про ряд начал я, потому что дальше тянуть было нельзя.
– Ондри. Мы повезём партию в Бочки. Гвозди, на железный ряд.
Он поставил миску на край стола и вытер бороду ладонью.
– Сколько?
– Пока не знаю. Тысячу. Может, полторы, если успеем.
– Чем повезёшь?
На этом я и запнулся, потому что телеги у нас не было никакой.
– Найму.
– Возчик с телегой – марка двадцать в день, – сказал Славик от тетради, не поднимая головы. – Это по ценам девятого дня, у ворот города.
Ондри выслушал и кивнул.
– Дальше слушай. На ряд с возом чужого не пустят.
– Почему?
– Ряд цеховой. Место на ряду держит гильдия. Чужой торгует с руки, у коновязи, за воротами.
– А с воза?
– С воза торгует тот, за кого поручились.
Я посмотрел на него.
– Поручишься?
– Поручусь, – сказал Ондри. – Один раз.
Славик в тетради подчеркнул что-то дважды.
– И ещё, – сказал кузнец. – Старшина спросит клеймо.
– Какое клеймо?
– Чьей работы товар. На железе клеймо. У меня подсечка. У соседа три точки. У ваггских молот с чертой. Нет клейма – нет ряда.
– А гвоздь без клейма?
– Гвоздь без клейма ничей. Ничей товар старшина не считает.
Гера от пня сказал, что наш гвоздь узнают и без клейма. Прав он был наполовину.
– Узнают, – сказал Ондри. – И спросят. И ты будешь стоять и объяснять.
Я представил себе, как объясняю это старшине ряда через двух переводчиков и собственное незнание букв.
– Понял, – сказал я. – Клеймо будет.
Ондри посмотрел на цех за моей спиной и ничего про это не сказал.
Яму я считал в тот же вечер, часа два, и всё равно ошибся.
Сначала я считал, сколько нам нужно. От круга до проволоки лежат волоки, между волоками отжиг, а под отжиг нужна горячая яма. По прошлой неделе мешок угля уходил за двое суток, и мешок этот был последний.
Потом считал, сколько выйдет. Тут я упёрся: сколько древесный уголь даёт от дров, я не знал, и не знал никто.
– Саныч.
– Ну.
– Уголь из дров жёг когда-нибудь?
– Смотрел, как жгут. Пацаном, у бабки в деревне. – Он затянулся. – Там мужик один жёг.
Куб дров у нас был, и дрова были берёзовые, из того, что мы навалили за неделю по опушке. Дед сказал, что берёза годится, осина нет, и что сырое класть нельзя.
Клали мы до темноты.
Яму брали старую, ту, что рыли под отжиг, и расширили её лопатами на полтора шага. Дрова кололи коротко, в две трети локтя, и ставили стоймя, кольцами от середины, плотно. Ходов между поленьями оставлять было нельзя, и мы подбивали щепой.
Сверху пошёл дёрн, который я резал лопатой за забором и носил пластами, и клали мы его травой вниз, а потом землю, и по краям дед оставил шесть отдушин.
Разожгли изнутри, через трубу из свёрнутого куска кровельного железа.
Дым пошёл белый, густой и вонючий, лёг по двору, и полчаса мы ходили в нём и кашляли. Гера объявил, что теперь понимает, за что того мужика в деревне не любили.
К ночи белый дым сменился сизым, и Саныч сказал, что теперь надо только смотреть.
Ночь во дворе была светлая, и свет шёл сверху, с опоры, где камень лежал у дракона между лап и горел белым, без мерцания, и от него на асфальт падало пятно шагов в десять. В этом пятне читались буквы на боку ящика и щербина на бетоне у ворот.
Фонарь мы в ту ночь не зажигали. Ни один.
[ image27 ]
Кузнец лёг на своей телеге, от бытовки он отказался ещё засветло. Лежал он на спине, закинув руки за голову, и смотрел вверх. Опора с камнем стояла у него за спиной, и головы он не повернул.
– Тём, – сказал Славик, когда мы садились. – Я посчитал.
– Что?
– Сколько мы жжём фонаря за ночь. Два фонаря по три часа – это два литра в неделю. С неделю назад было бы смешно. А сегодня несмешно, потому что в початой бочке у нас на полтора пальца.
– И?
– И мы вторую ночь сидим при чужом свете и ничего за него не платим.
Гера поднял голову и посмотрел вверх.
– Он не чужой. Он наш. Мы его сделали.
– Он на драконе, – сказал Славик.
– Всё равно наш.
Через час у ямы пошёл прогар.
Земля в одном месте просела, и оттуда встал огонь в ладонь. Внутри у нас пошло горение, а требовалось тление. Дед подбил его лопатой, присыпал землёй и притоптал.
Скоро прогар пошёл в другом месте. Потом в третьем.
В полночь я отправил Стаса с Рустамом спать: им утром выходить. К двум часам мы бегали вокруг ямы втроём, а дед сидел и говорил, куда бить.
– Тём, – сказал Гера, притаптывая землю сапогом. – А если ей воздуха дать? Она бы дожгла и всё.
– Ей не надо дожигать.
– Так она сама лезет.
– Гера, ей не надо.
– Я к тому, что мы её душим, а она не хочет.
Дед на это сказал одно слово, и Гера отошёл.
К четырём утра прогары кончились сами, и мы решили, что победили.
Лёг я перед светом и проснулся оттого, что кто-то стоял надо мной.
Вскрывали в семь.
Разгребли землю. Сняли дёрн. Видно стало всё сразу. Сверху шла зола, серая и лёгкая. Под ней была та же зола. В золе лежали головешки, обгорелые снаружи и чёрные с одного бока.
Угля не было.
Точнее, он был: мешка на треть, из середины, крупными кусками, звонкими и лёгкими. Остальное сгорело в ничто. Я стоял над ямой, смотрел на эту треть мешка и считал, сколько дров мы в неё положили.
– Мы туда куб положили, – сказал Гера. – Целый куб.
– Положили, – подтвердил Саныч.
– И вот столько?
– И вот столько.
Славик присел, зачерпнул золу ладонью и растёр в пальцах.
– Сгорело, – сказал Саныч. – Кислород к нему шёл всю ночь. Мы ему сами шесть дырок сделали и всю ночь стояли и смотрели, как в них тянет.
– Шесть отдушин ты и велел, – сказал я.
– Велел. Шесть на маленькую. А мы яму раздали в полтора шага и накрыли землёй в ладонь. Земли надо было втрое.
Я сел на край ямы и сказал вслух то, что думал с вечера.
– Это мой просчёт. Я неделю считал волоки, отжиги и часы Рустама, и ни разу не посчитал, чем я всё это буду греть. Уголь у меня в голове был всегда, потому что он был в бункере.
Уехал он в то же утро, пока мы разгребали золу.
Бухту мы догрузили ему вдвоём со Славиком.
Тридцать метров легли в телегу за две минуты, и Славик отмерил их третий раз, теперь уже при госте. Кузнец дождался конца, посмотрел на мел на асфальте и только тогда положил сверху мешковину.
Инструмент он уложил в ящик сам, по одному, и гильзы, которые Рустам нарезал ему вечером, сунул в карман передника отдельно.
– Ондри.
– Ну.
– Уголь ты где берёшь?
– У горы. Три резани пуд.
– А в Бочках двенадцать.
– В Бочках двенадцать, – согласился он. – Дорога.
Он разобрал вожжи и остановился. Смотрел он на разрытую яму, из которой мы час назад выгребли золу и треть мешка угля.
– Жечь будете?
– Будем.
– Земли клади больше, чем думаешь. И не спи.
Телега развернулась во дворе и ушла на юг по тракту.
Стаса и Рустама я отправил в город следом.
Считали у ворот, в три голоса.
– Крупы нет совсем, – сказал Славик. – Солонины нет с двенадцатого дня. Мыла три куска. Соль есть, и это единственное, что у нас есть.
– Сколько берём?
– Мешок крупы двенадцать резаней. Считай.
– По две за гвоздь выходит шесть.
– По две за гвоздь его продаёт лавочник, – сказал Славик. – А берёт он у чужого по полторы, и то если чужой отдаёт разом и не торгуется. Нам мешок встанет в восемь.
Старик с бельмом на выходе из города просил за наш гвоздь две и отдавал по полторы, если брать все двенадцать. Разницей между этими двумя ценами лавка и живёт.