Страница 42 из 94
Глава 14
Восьмёрку Славик мерил с рассвета, он раскатал по двору вдоль забора, отметил мелом на асфальте и смотал обратно.
– Сорок, – сказал он. – Тридцать отдаём, десять наших.
– Десять на что?
– На то, что ты придумаешь. Придумывать я не нанимался.
Он поставил бухту у ворот, на два чурбака, чтобы не хватала росу, и сел рядом с тетрадью.
Утро было холодное, над рекой стоял туман полосой, трава во дворе побелела у забора, и из-под ворот тянуло сыростью. Первый заморозок нас ещё не тронул. Ждать его оставалось недолго, и на кухне мы про это говорили со вчерашнего дня.
Каша сварилась почти из последнего, что у нас было.
– Сколько там? – спросил я.
– На донышке, сынок. На один черпак каждому и на добавку Гере, потому что иначе он будет ходить и смотреть.
– Я не буду смотреть, – сказал Гера от пня.
– Ты уже смотришь.
Гера сидел на пне с рассвета, хотя сажать в гнездо было нечего. Последние двадцать метров он доел вчера до куска. Теперь на пне у него лежали молоток и гильза.
Ящик стоял тут же. На дне лежали наши гвозди, серые и матовые, слоем в два пальца, и это было всё, что завод имел.
Телега показалась на тракте после семи.
Шла она от Бочек, одна лошадь и один возчик. Я узнал обоих раньше, чем разглядел лицо: мохноногая, низкая, идёт одним шагом, а на облучке сидят боком и держат вожжи в одной руке.
– Ондри, – сказал Славик и закрыл тетрадь. – Тём, он на день раньше.
– На семнадцатый и договаривались.
– Я про то, что он выехал затемно. Из Бочек полдня.
Ехал он по тракту, стало быть, в темноте, а над долиной в это время горел белый свет на нашей опоре, и видно его оттуда за версту, а с подъёма и дальше.
Я стоял у ворот и ждал, когда он спросит.
Кузнец завёл лошадь во двор, слез, обошёл телегу и потрогал заднее колесо, будто проверял, доехало ли оно. Потом выпрямился и кивнул мне.
– Артём.
– Ондри.
– Шесть дней, – сказал он. – Как говорил.
– Тридцать метров у ворот. Смотри.
Он подошёл к бухте, присел и отогнул с неё конец, согнул его вдвое, разогнул обратно и посмотрел на сгиб на просвет. Трещины на сгибе не было.
– Восьмёрка.
– Восемь и восемь.
– Годится.
На опору он не посмотрел ни разу.
Я не вытерпел и посмотрел сам, чтобы проверить, видно ли её со двора. Видно было отлично. Наверху, на швеллере, лежал дракон тёмной кучей, и между лап у него горело белое пятно. При утреннем свете оно побледнело и всё равно читалось со двора.
Кузнец в это время развязывал мешковину на телеге.
Под мешковиной лежали две вещи, и обе он снял сам, никому не дав взяться.
Первой пошла гвоздильня. Она была меньше дедовой, короче на ладонь, и по краю у неё шли три гнезда вместо четырёх, все мелкие. Проушина под рукоять была сбита набок, и её когда-то правили.
– Отцовская, – сказал Ондри и поставил её на плиту.
– Сколько ей?
– Меньше. Отец ковал под гвоздь дверной, коротким. Гнёзда битые.
Рустам подошёл, взял её в руки, повернул к свету и посмотрел на гнёзда с изнанки. Потом положил на верстак и ничего не сказал, и это означало, что плита хорошая.
Второй он снял с телеги полосу.
Кричное железо оказалось не тем, что я себе рисовал. Полоса была тёмная, шершавая, с волной по всей длине и с раковинами по кромке. Тяжёлая. Я взял её у него из рук и чуть не уронил концом на ногу.
– Два пуда, – сказал Ондри. – Две полосы.
Левую кисть от этой полосы стянуло до костяшек и отпустило раньше, чем я успел перехватить. Бухту я до этого таскал сам и таскал левой, и списывать было на что.
– Оно чистое?
Кузнец пожал плечами.
– Оно кричное. Внутри шлак. Будешь ковать – выйдет наружу, будешь тянуть – порвёт.
Славик записал это в тетрадь дословно, я видел, как он вёл карандашом.
– А зачем оно нам тогда? – спросил Гера.
– Затем, что из него плиты, – сказал я. – Не проволока.
Инструмент его мы правили до обеда. Он привёз всё, что у него было плохого. Двое клещей с разбитыми губками. Зубило с растрёпанной головкой, молоток с треснувшим глазом, подсечку со сработанным жалом. И ручник, которым, судя по всему, работал ещё его отец.
Рустам взялся за это молча и разложил по верстаку в том порядке, в каком собирался делать.
Губки клещей он наплавил и опилил по месту, подгоняя под пруток, а зубило срубил с головки, заново развёл фаску и закалил в отработке. Подсечку он греть не стал. Сказал, что сталь старая и что вслепую калить её нельзя, и просто выправил жало.
Ондри стоял рядом и смотрел, как с круга сыплет искрой.
Один раз он протянул руку и остановил Рустама на середине движения, показав пальцем на угол зубила. Рустам глянул, кивнул, снял ещё десятую и показал ему. Кузнец кивнул в ответ.
Разговаривали они при этом, наверное, слов тридцать за два часа, и оба остались довольны.
Вторую нашу плиту он нашёл сам, на втором пне.
Взял, поставил ребром, прищурился вдоль, потом поскрёб ногтем по краю гнезда.
– Калил?
– Калил, – сказал Рустам.
– В воде?
– Первую в воде. Она треснула. Эту в масле.
Ондри положил плиту обратно, на прежнее место.
– Масло есть?
– Отработка, – сказал Рустам. – Бочка.
– Хорошо.
Он сел на пень, положил рядом свой ручник и попросил пруток.
Прутка у нас не было. Была отрезанная с бухты восьмёрка, из тех десяти метров, которые оставались наши. Рустам отрубил ему три куска, и я на это ничего не сказал: за науку я платить готов.
Кузнец работал тем же порядком, каким работал у своего горна на девятый день, только без огня.
Оттянул конец на четыре грани в холодную, в четыре удара вместо трёх. Отрубил на подсечке. Посадил в гнездо отцовской плиты, придержал пальцами, положил шляпку тремя ударами и выбил готовый гвоздь костяшкой.
Славик, не глядя на часы, сказал:
– Двадцать пять.
– Секунд?
– Секунд.
Второй он сделал за двадцать четыре. Гвозди вышли одинаковые на глаз и разные на ощупь: у первого шляпка села чуть глубже, у третьего с краю остался поводок металла.
Гера рядом уже сопел.
– Тём.
– Садись.
Он сел на свой пень, к дедовой плите. Готово у него было с шести утра: упор, ограничитель, гильзы горкой, два ящика по бокам.
Первый гвоздь у него вышел за тридцать две секунды. Как и три гвоздя следом.
Он сделал десять подряд. Славик считал вслух. На десятом Гера отложил молоток и разогнул спину.
– Медленнее, – сказал Ондри.
– Ты вытащи десять и померь, – сказал Гера. – Вытащи-вытащи.
Кузнец подошёл к ящику, взял оттуда горсть, выложил на ладонь и стал смотреть.
Смотрел он долго. Потом взял один, приложил к другому шляпка к шляпке, потом к третьему, потом взял четвёртый и приложил его к первому.
– Одинаковые, – сказал я.
– Одинаковые, – согласился он.
Гильзу он взял с пня, повертел, надел на пруток и загнал в гнездо вместе с ним. Ударил. Гильза вылетела, гвоздь остался, шляпка легла по центру.
Он повторил это четыре раза подряд и с каждым разом шёл быстрее, потому что рука у него старше нашей оснастки лет на сорок.
Четвёртый гвоздь он сделал за девятнадцать секунд.
[ image26 ]
Потом положил гильзу на пень, отодвинул её от себя на ладонь и посмотрел на неё сверху.
– Из чего?
– Из обрезка трубки, – сказал Гера. – Отвечаю, сам придумал.
Рустам посмотрел в сторону и промолчал.
– Сделай мне шесть, – сказал Ондри.
Ели во дворе, за столом из паллет.
Каша была последняя и пустая, и Саныч честно предупредил об этом, прежде чем поставить котёл. Кузнец ел стоя, миску держал у груди и на пустую кашу не сказал ничего, потому что гость таких вещей не говорит.