Страница 39 из 94
Глава 13
– Тём. Я дочистил.
Я подошёл и встал у него за плечом.
Плита лежала обратной стороной вверх, чёрная, как была. Чистым на ней был угол ладони в две, и уголь с него сошёл до серого металла, и по этому серому шла черта.
Раньше её было видно на четверть. Теперь она шла через весь очищенный угол и уходила дальше, под окалину.
– Чем чистил?
– Содой. И тряпкой. Железо не трогал, Тём, вот честное слово.
Он показал банку. Соды в ней осталось на дне, и сода эта была из бытовки, из общей, которой моют посуду.
– Саныч знает?
– Саныч спал.
– Сколько времени?
– Три часа.
Я взял лупу и посмотрел сам.
Черта шла в одну ширину и в одну глубину. Ни заусенца на повороте, ни ступеньки, и сам поворот лёг плавно, без рывка. Я не нашёл ни одного места, где рука дрогнула бы и линия была кривой. Дальше пошёл по черте от края и до края, медленно, и на середине остановился.
Там, где она поворачивает, на внутренней стороне дуги, лежала тень. Не выщербина и не скол: борозда в этом месте была чуть шире, и шире она была на одну и ту же величину по всему повороту.
То есть даже поворот у неё был посчитан.
Я сел на табурет и стал думать, во что упираюсь.
Плите сто девяносто лет, и это не байка кузнеца: он назвал три поколения поимённо.
Плите сто девяносто лет. Дед Ондри ковал, отец бил, сам Ондри бил, и гнёзда у неё до сих пор держат размер. Ни одно за сто девяносто лет не разбили. Наша своя, из круга сорок, продержалась тридцать гвоздей. Вторая, калёная, стоит третий день и уже хуже дедовой на удар.
Дед ковал её из того, что было. Так сказал Ондри.
– Стас, ты когда её первый раз с лупой смотрел, ты что искал?
– Клеймо. – Он пожал плечами. – У нас на всём клеймо. Я думал, у них тоже.
Клейма на ней не было. Ни с одной стороны.
Клейма не было и на гвоздильне, которую Рустам выточил сам.
– Стас.
Он поднял голову от плиты.
– Давай дальше.
Он посмотрел на меня и открыл рот.
– Ты же сказал не чистить.
– Сказал. Но теперь чисти.
Стас не стал уточнять, почему я передумал.
Передумал я нехорошо. Вчера я запретил ему трогать плиту, потому что не знал, что с ней делать. Сегодня разрешил по той же причине.
Дал он мне тряпку и чистили мы до четырёх утра. Он содой и тряпкой, я мягкой щёткой из инструменталки, и на два раза промывали водой, чтобы не осталось налёта.
Сода брала плохо. Окалина на ней сидела двухвековая, спечённая с копотью, и снималась пластами, и под каждым пластом надо было останавливаться и смотреть, не пошла ли щётка по металлу.
Один раз я всё-таки задел, и на серёдке осталась светлая царапина в палец, моя.
Стас посмотрел на неё и ничего не сказал.
К четырём плита была чистая с обратной стороны целиком.
Черта шла по всему обороту, у самого края, и замыкалась сама на себя. Внутри неё не было ничего. Ни знаков, ни точек, ни второй линии, ни следа от них.
А в одном месте, у нижнего края, черта обрывалась.
Обрывалась она посреди хода. Там кончалась плита.
Мы просидели над этим ещё полчаса, поворачивая её и так и этак, и говорить начали только к концу.
– Тём, я правильно понял?
– Скорее всего – да.
– Черта идёт по кругу. Замкнутая. А в одном месте упирается в край и обрывается. – Стас провёл пальцем в воздухе. – То есть край тут появился позже черты.
– Да.
– То есть плиту отрубили от чего-то.
– Походу.
– От чего?
Отвечать было нечего.
Плиту мы вернули на верстак чертой вниз и накрыли ветошью.
Утром, когда я проснулся Гера уже стучал.
Стучал он один: Рустам с рассвета сидел на второй плите, и оба пня были заняты, и звук с них шёл в два такта, сбиваясь и сходясь обратно.
На двух пнях они с Рустамом доедали работой то, что осталось от проволоки.
– Сколько вышло?
– Меньше двух сотен за утро, – сказал Славик от ящика. – Брака каждый седьмой, как всю неделю. И это всё. Вчера вечером тут был ноль.
– А проволоки?
– Нет её.
Сказал он это без выражения и третий раз за утро.
– Она не кончилась, – сказал Гера от пня, не переставая стучать.
– Славик говорит, кончилась.
– Славик смотрит в ящик, а я держу в руке. У меня двадцать метров тройки с половиной. Пока я стучу, она есть.
Потом подвинул ко мне ящик, чтобы я посмотрел сам. Гвозди лежали серые, матовые, с заусенцем по краю, и слой их на дне был в два пальца.
Этот ящик пятнадцать дней назад мы с Герой поднимали вдвоём.
Дальше по тетради шло остальное, и читал он это вслух, потому что показывать мне тетрадь смысла не было: почерк у него такой, что я разбираю через слово.
Крупы на два дня. Дрова есть, уголь кончился весь. Мыла три куска, и одно Саныч бережёт на посуду.
– Ондри послезавтра, – сказал я.
– Ондри привезёт железо, – сказал Славик. – Железо не едят.
– Два пуда кричного.
– Тридцать два килограмма, – перевёл он. – Тём, это хорошая сделка и плохой обед.
Он поправил дужку и закрыл тетрадь.
– Я говорил в понедельник, – добавил он. – Что мешок надо брать, пока Хёгни ходит. Ты сказал, дорого.
Я постоял, посчитал сам и получил то же, что он. Гвоздей в ящике на месяц еды, и лежат они в тридцати верстах от еды.
Идти туда полдня и полдня обратно.
Гера, услышав про город, немедленно пошёл в бытовку переодеваться и вышел уже в чистой футболке, хотя выход был послезавтра.
– Отвечаю, я иду.
– Ты не идёшь.
– Почему это?
– Потому что ты сидишь на гвоздильне.
– Так гвоздей нет!
– Послезавтра Ондри привезёт железо, и будут.
– Славик.
Он уже открывал тетрадь.
– Послезавтра идём в город.
– Втроём?
– Я, Стас и Рустам. Как в прошлый раз
Стаса я нашёл в цеху, за столом, и ноутбук у него уже стоял открытый.
Доставал он его один раз, в ту ночь, когда я обещал ему час. Часа он тогда не получил: назавтра приехал Ондри, и стало не до того.
Убрать всё в шкаф я велел на второй день, и Стас тогда спорил полчаса и привёл довод, который я до сих пор считаю верным: что заряд уходит и в шкафу тоже, только без пользы. Я не уступил всё равно, потому что тратить его было не на что.
Теперь стало на что.
– Сколько заряда?
– Сорок один процент.
– На сколько хватит?
– Часа на четыре, если яркость в ноль и вайфай выключить. – Он посмотрел на меня. – Вайфай я и так выключил. Тут не с чем связываться.
Первые десять минут он вспоминал программу, ругался вполголоса и один раз сказал, что руки отвыкли. Этими руками он теперь рубил зубилом.
Потом положил рядом четвёртый лист со светильником и стал переснимать с него контур по точкам.
– Долго.
– Тём, я по кривой иду. Тут дуга, а дуга это не три точки.
– А как быстро?
– Быстро – это когда файл готовый. Готового нет. Готовое я сейчас и делаю.
Обедал он за столом, не отходя, и Саныч принёс миску туда и ничего не сказал.
Саныч давно выучил, кого можно звать к столу, а кого надо кормить на месте. Меня он звал. Рустама на стане кормил на месте. Стаса до сегодняшнего дня звал.
К трём часам у него был замкнутый контур на экране, и он показал мне его, повернув крышку.
Разница с листом была сразу видна.
На листе линия дышала. В программе она стояла.
– Стас. Это то же самое?
– По форме то же. По исполнению нет. – Он подвигал мышкой. – Тём, на бумаге у него ширина гуляет вдвое. Тут она одна на всей длине, потому что я её задал один раз.
– А если у них так и надо, чтобы гуляла?
Он об этом не думал.
Видно было, что не думал, и видно было, как он об этом подумал прямо сейчас, и лицо у него стало другое.