Страница 38 из 94
– Чинены. А калёные?
Он не понял с первого раза. Вышло криво: сталь можно нагреть и остудить так, что она станет твёрже, и кирка держит жало вдвое дольше.
– Кузнец в Бочках берёт за это?
– Кузнец в Бочках этого не делает.
– Никто не делает?
– Ондри делает. Ондри один.
– Тащи все.
– Плата?
– Никакой.
Он посмотрел так, будто я сказал глупость и пока не понял какую.
– Ты мне сейчас должен.
– Я тебе сейчас отдал.
Принесли все тридцать две, свалили у ямы, и калили их до темноты, партиями по шесть.
Работа была простая и грязная: кирку в яму, дождаться цвета, вынуть клещами, сунуть в бочку. Отработка от каждой вспыхивала и шла чёрным дымом, и к третьей партии мы все стояли в копоти по локоть и в масле по колено.
Гера на этом развеселился и работал за двоих.
Разложили мы их потом у ямы в ряд, остывать, и Гера пересчитал.
– Тридцать три.
– Тридцать две.
– Тём. Тридцать три.
Пересчитали втроём, и вышло у всех троих одинаково.
Лишняя была старая, короче прочих, с самодельным клином из щепы, и в артели её не хватился никто. Мы поставили её к стене цеха.
– Отвечаю, сама пришла, – сказал Гера.
Хёгни стоял у ямы часа два, не отходя.
Один раз он взял калёную кирку, попробовал жало ногтем и положил на место. Потом взял её же снова и посмотрел вдоль жала на просвет: проверял, не повело ли при закалке.
Жало стояло прямо.
Ещё через час он ушёл к своим и что-то сказал им, и четверо из тридцати двух пришли к яме и стояли до конца.
Подошёл он ко мне, когда закладывали последнюю партию.
– Тём. Уголь.
– Что уголь?
– Мешок. Который с зимы, из бункера. Мы его сожгли.
– Весь?
– Сегодня и вчера. – Он не открывал тетради. – И компрессор на поддуве двое суток, а компрессор от генератора.
Про это я не подумал ни разу за два дня.
– Сколько?
– Считать надо. Часов пять, если по-честному. – Славик потёр переносицу под дужкой. – Тём, я не про уголь.
– А про что?
Он поправил дужку и взялся за рейку.
– Ты им сейчас отдал пять часов генератора. Даром. Зачем?
– За рекламу.
Уходили они в сумерках.
Тридцать два дворфа, лопаты на плечах, мешки за спиной. Колонна вышла за ворота и пошла по тракту на юг, туда же, куда уехала телега Ондри.
Тамми задержался.
Доску он исписал кругом, с двух сторон, и уже по третьему разу поверх стёртого. Он ткнул в неё пальцем и сказал длинную фразу, из которой я не понял ничего.
Перевёл он наполовину и наполовину догадался.
– Он говорит, тут восемьдесят шесть слов. И спрашивает, где брать дальше.
– Скажи, чтоб приходил.
Он выслушал, посмотрел на меня, потом на цех, потом опять на меня.
Потом он сделал то, чего я от него не ждал. Стёр угол доски рукавом, написал там одно слово и повернул доску ко мне.
– Что написано?
– Не знаю, – сказал Стас. – Это не наше. Это их.
Подождал, убедился, что я посмотрел, и стёр обратно.
Хёгни ушёл последним и у ворот обернулся.
Двор остался пустой.
Пустой и очень широкий. Тринадцать дней он был тесным: за воротами лагерь, по трассе ходят, у костра варят, и кто-нибудь всё время идёт через двор по своему делу, и на это уже не оборачиваешься.
Теперь через двор не шёл никто.
Тишина. Много дней с той стороны забора стучало с рассвета до темноты.
Славик сел у ворот на ящик и открыл тетрадь. Подержал карандаш и закрыл обратно.
– Тём.
– Ну?
– Первый раз за столько дней из ящика ничего не ушло.
– Там и нет ничего.
– В том и дело.
Саныч, не отходя от котла, посоветовал ему посчитать крупу.
Ужинали в тот вечер во дворе, и было слышно, как в цеху капает из крана, который не закрывается с третьего дня.
Гера сходил к воротам, постоял и вернулся ни с чем.
– Пусто.
– Ну да.
– Я привык, – сказал он с обидой. – Они там орали по утрам. По-своему орали, и всё равно было понятно.
Ночью я сидел в цеху и смотрел на канаву в темноте.
С верхнего колышка её видно всю, от порога до нижнего конца, и лежала она теперь законченной чёрной полосой поперёк склона, и в ней не было ни одного человека.
Двести пятьдесят метров канавы. Ни досок, ни бруса, ни единого гвоздя в ящике, ни одного землекопа в долине, и лоток в этой канаве ещё надо построить.
Проволоки осталось двадцать метров. Круга десять в бункере восемьсот килограммов, и это на год, только между кругом и проволокой стоят двенадцать волок, шесть отжигов, яма, песок и один Рустам.
В цеху за спиной щёлкнул выключатель.
Стас стоял у своего стола, и на столе под лампой лежала дедова гвоздильня, а рядом с ней тряпка, сода в консервной банке и его лист.
Левая ладонь сжалась сама, коротко, и разжимал я её пальцами другой руки.
Ящик с гвоздями я таскал весь день и таскал в левой. Мышцы скорее всего в напряжении.
Стас посмотрел на меня и не стал делать вид, что его тут нет.
– Тём. Я дочистил.
_____________
Что-то я увлекся гвоздями. Плохо, плохо. Но хорошо то, что хорошо кончается. Немного не успели они доделать гвозди, но! Артель всё равно остался в плюсе!