Страница 37 из 94
Когда Стас перестал смотреть на зубило, он начал смотреть в цех.
Сначала я думал, что он на лампу. Потом проследил и понял, что на верстак, где под лампой лежала дедова гвоздильня.
– Стас.
– Рублю.
– Я вижу, что рубишь.
Он рубил дальше и в цех больше не оборачивался, пока я стоял рядом. Как только я отошёл, обернулся снова.
Плиту с той чертой я вчера велел не трогать. Стас тогда сказал, что понял с первого раза, и я ему поверил, потому что верить было проще, чем стоять над ним весь день.
Носить я перестал на третьем часу. Они начали передавать сами, через руку, без разговоров.
К четырём я снова взял часы.
Тридцать две секунды у плиты, и плита теперь не стояла. Из шестидесяти минут она была занята пятьюдесятью двумя.
– Девяносто в час, – сказал Славик.
– Против двадцати двух.
– Людей на этом стоит трое, Тём. И Рустам не на стане.
К пяти Гера перестал ронять шайбу.
Он не стал бить ни сильнее, ни быстрее, он просто перестал делать лишнее, и рука у него пошла туда, куда надо, сама, без остановки между ударами.
Я стоял и смотрел, как это выглядит со стороны, и понимал, что вижу то же самое, что видел у Ондри у столба на девятый день. Только Ондри к этому шёл сорок тысяч гвоздей, а Гера пятьсот.
Устали они к семи.
Темп упал до восьмидесяти, потом до семидесяти. На семидесяти Гера начал промахиваться, и его без разговоров пересадили на острия, а на пень сел Рустам.
Через полчаса они поменялись обратно, сами, не спросив.
Ужинали стоя у пня, потому что садиться никто не захотел.
Считали при фонаре.
– Заходов пятьсот семнадцать. Годных четыреста сорок три.
– Брака?
– Семьдесят четыре. Каждый седьмой, как вчера. Я говорил: брак у нас не от плиты. Брак у нас от того, что человек к вечеру устаёт.
– Завтра будет больше.
– Завтра будет мало, – сказал Славик. – Плита одна.
Вторую плиту начали в тот же вечер. Спать Рустам всё равно не собирался.
Взял он обрезок круга сорок, от которого пилил первую, разбившуюся за тридцать гвоздей.
– Та была сырая. Я её даже не грел.
Просверлил и раззенковал два гнезда за час. Потом грел в яме, долго, поворачивая, и вынул, когда пошла светлым.
Сунул в воду.
Тут она его и подвела. Треснула с коротким сухим щелчком, трещина прошла через оба гнезда наискось.
– Резко, – сказал он и полез за вторым обрезком.
Вторую он калил в отработке, которую Славик держал в бочке с первого дня и за которую дважды получал.
Эта не треснула, и в тишине это было слышно даже лучше, чем щелчок.
Дальше он её отпускал: грел на малом огне до соломенного и остужал на воздухе.
Проверял напильником. Напильник по ней скользил.
– Держит, Артём Сергеевич.
Был час ночи, и во дворе, кроме нас, никого.
– Рустам. Первая же тоже из сорокового круга была.
– Из него.
– И ты её не калил.
– Не калил, – согласился он. – Я про неё вообще не думал. Просверлил и поставил.
Он собрал инструмент и ушёл спать.
Я постоял у ямы, глядя, как в ней садится уголь.
За одиннадцать дней мы дважды сделали одну вещь из одного куска железа. Первый раз она развалилась, второй держит. Железо то же самое. Это было странно.
Хёгни вернулся к полудню, как и обещал.
Утро четырнадцатого мы отработали на двух плитах.
Вторая встала на второй пень, который Гера вкопал ещё в темноте, и били по ней двое по очереди, меняясь каждый час, потому что рука встаёт у обоих одинаково.
Своя плита оказалась хуже дедовой. Гнёзда у неё грубее, шляпка ложится с пятого удара вместо четвёртого, и заусенец с неё идёт злее.
– Сколько она проживёт? – спросил я.
– Да хрен его знает, – сказал Рустам. – Дедова стоит сто девяносто лет. Про эту скажу через неделю.
Заготовки между двумя пнями таскал Стас и успевал на обе, и к десяти лицо у него было как у человека, которому не дают доделать что-то другое.
До полудня мы взяли ещё триста тридцать гвоздей, и брака в них было пятьдесят.
Артель добила последние метры к одиннадцати.
Я прошёл всю трассу с рейкой в третий раз, от порога до нижнего конца, и принимал долго: торопиться теперь было незачем. Шнур, рейка, два шага, просвет.
Принял всё, до метра, и на нижнем конце постоял лишнюю минуту, потому что дальше принимать было нечего.
Дворфы стояли на бровке и смотрели, как я иду, и никто не сказал ни слова, пока я не дошёл до конца и не махнул рукой.
Тогда они воткнули лопаты и пошли к костру собираться.
Собирались они быстро. Палатки легли за десять минут, костёр залили из ведра и разворошили лопатой, и через полчаса на склоне осталось только тёмное пятно от кострища и четыре примятых прямоугольника.
Толстый обошёл свой участок пешком, от края до края, и на середине остановился и потыкал стенку черенком. Стенка стояла.
Тот молодой, у которого борода шла пухом, подобрал с отвала оброненный кем-то клин и понёс его старшему.
Я стоял на бровке и считал, сколько раз за тринадцать дней я прошёл эту трассу с рейкой. Выходило одиннадцать.
Хёгни пришёл по тракту пешком, в пыли, и первым делом посмотрел на трассу.
– Принял?
– Всё. Двести пятьдесят.
– Считай.
Считали у ворот, при всех. Тетрадь легла на ящик, и число он назвал вслух, потому что прятать его смысла не имело.
– Семьсот семьдесят девять.
– А должен?
– Тысяча девятьсот сорок.
Хёгни не изменился в лице. Двадцать лет ставить артели на работу и не уметь считать нельзя, и цифру он сложил раньше Славика.
За его спиной стояли тридцать два дворфа с лопатами и мешками. Уходить им было пока некуда.
– Чем добираешь?
– Проволокой.
Бухту я принёс сам и положил на ящик.
Хёгни взял её за виток и пустил по нему большой палец, длинно, в две ладони. Тем же движением, что Ондри несколько дней назад, и искал он то же самое.
– Сколько тут?
– Сто сорок метров. Метр – это десять гвоздей.
– Гвоздей тут нет.
– Нет.
– В ней работа не сделана.
– Не сделана.
Дворфы за его спиной смотрели мимо бухты, прямо на меня. Имперской речи не знал ни один, и весь разговор доходил до них по лицам и по тому, куда кладут руки.
– Сто двадцать метров, мы в расчёте.
– Согласен.
Сто двадцать метров – это тысяча двести гвоздей заготовкой за тысячу сто шестьдесят один долга. Работу мы дарили и сверху отдавали тридцать девять штук.
Цену назвал он, и поправлять её я не стал.
Славик закрыл тетрадь и пошёл за мерной рейкой, не дожидаясь, пока я скажу отмерять.
Отмерял проволоку Славик сам, шагами по двору, и пересчитал дважды.
Мерил он от ворот до угла цеха и обратно, туда и сюда, и на каждом проходе отгибал палец. Бухта при этом сопротивлялась и лезла ему в рукав.
На третьем проходе он остановился.
– Тём.
– Ну?
– Ондри через три дня.
Я про это забыл, и забыл настолько, что сначала не понял, о чём он.
Через три дня кузнец привезёт отцовскую гвоздильню и два пуда кричного железа, и ему за это идут тридцать метров восьмёрки.
– Восьмёрка цела?
– Цела, – сказал Славик. – Сорок метров как лежало, так и лежит. Мы вчера тянули из семь-четыре.
– Не трогать.
– Я и не трогал. Я к тому, что ты сейчас отдаёшь сто двадцать метров, и у нас после этого две вещи: двадцать метров тройки с половиной и долг кузнецу. Всё.
– Знаю.
– Ты вчера тоже знал, – сказал Славик и пошёл отмерять дальше.
Пока он мерил, я отвёл Хёгни к цеху.
– Кирки покажи.
– Кирки чинены.