Страница 36 из 94
Глава 12
Хёгни ушёл в Бочки затемно. Ушёл один, без пони.
Артель копала с рассвета. Тридцать две лопаты в одном такте, и было ей совершенно всё равно, где сейчас её рядчик и есть ли у нас чем платить.
Лагерь за эти дни врос в склон. Четыре палатки, кострище, натоптанные дорожки от палаток к канаве и от канавы к воде. Утром над ним стоял дым, и по дыму было видно, что там уже позавтракали и ушли.
Ящик я проверил сам, хотя проверять было нечего.
Вчера вечером в ящике осталось шесть гвоздей. Сегодня я собирался объяснять тридцати двум дворфам, почему им ничего не дадут, и объяснять не пришлось. Долг просто подождёт до завтра и придёт вдвое больше.
Гера сел на пень в семь.
Я взял ящик, перевернул его и сел напротив.
Часы с секундной стрелкой я забрал у Саныча, и он отдал их с одним условием: назад принесёт кто угодно, только не Гера.
Смотреть мужику в руки сорок минут подряд – это оскорбление. Гера начал закипать на десятой. На двадцатой спросил, не мешаю ли я ему дышать. На тридцатой замолчал, и стало слышно, как он работает: три удара, пауза, четыре по кругу, звяк, пауза.
Считал я по операциям, и выходило у него так: отрубить кусок, оттянуть острие тремя ударами, надеть гильзу и посадить в гнездо, положить шляпку четырьмя по кругу, выбить и смахнуть в ящик.
Пятьдесят пять секунд на гвоздь, и из них он бьёт двадцать семь. Остальное время он примеряется, ищет и прикидывает, и всё это ровно та работа, за которую ему никто не платит.
Я разделил три тысячи шестьсот на пятьдесят пять и пошёл к цеху.
– Шестьдесят пять в час, – сказал я Славику.
Он посмотрел на меня поверх очков.
– Двадцать два.
– Я по часам считал.
– А я по ящику.
Ящик не врёт, и я вернулся к пню.
По дороге я успел придумать несколько объяснения, почему Славик считает неправильно, и все они были плохие. Одиннадцать дней я верил своим цифрам больше, чем его тетради, и одиннадцать дней это сходило.
Второй раз я считал не гвоздь. Я считал час.
За час Гера восемь раз встал. Дважды ходил к бухте рубить пруток: бухта пружинит, и одному её не распрямить. Один раз искал улетевшую гильзу. Один раз сгребал брак. Трижды разгибался и смотрел на реку.
У плиты он был двадцать две минуты из шестидесяти.
– Гер.
– Чего.
– Ты из часа работаешь двадцать две минуты.
[ image23 ]
Он положил молоток.
– А остальные тридцать восемь я, по-твоему, чего делаю?
– Рубишь, ищешь, носишь и разгибаешься.
– Так это же работа.
– Работа. Только её может делать кто угодно, а на плите можешь ты.
Гера подумал и не стал спорить. С ним такое бывает редко и всегда означает что он услышал.
Часы я в тот день носил в кармане и вынимал их раз двадцать, и к вечеру Саныч забрал их обратно молча, не дожидаясь, пока их принесут.
Расставил я так. Стас рубит, Рустам тянет острия, Гера сидит на пне и сажает шляпки. Я подношу.
Возражал он полторы минуты.
– Тём, короче. Я оператор. У меня от зубила к обеду рука отвалится.
– Отвалится – поменяют.
– А кто сядет?
– Я.
Сомнение на его лице было заслуженное.
Гоша проснулся, когда мы уже расставились, свесил голову с рамы и поймал зубами цепочку. Полоса не пошла. Он упёрся лапой в швеллер и оторвал её вместе с куском цепи, потом посмотрел вниз, на нас.
– Это уже третья, – сказал Славик в тетрадь.
За первый час втроём мы сделали сорок один гвоздь.
Гера накануне один делал двадцать два. На троих должно было выйти шестьдесят шесть.
Я сел на ящик и стал смотреть, где теряется.
Смотреть пришлось долго, потому что теряется всегда не там, где ищешь. Первые полчаса мне казалось, что виноват Стас, и я даже успел придумать, что ему сказать. Потом я придумал то же самое про Рустама. К концу часа выяснилось, что оба делают в точности то, что я им велел.
Я ставил людей так, будто они конвеер. Но там деталь берётся и отдаётся следующему, и между ними не происходит ничего. Между людьми происходило всё, и терялось оно в этих промежутках.
Стас рубил на глаз, и заготовки шли разной длины. Рустам на каждую примерялся заново. Шляпку он сажал за девятнадцать секунд и сидел двадцать, дожидаясь следующего острия. Между ними на пне лежала кучка готовых остриёв, и кучка эта то росла, то пропадала совсем. По ней я потом и смотрел: пока она есть, плита работает.
– Гер. Ты сколько ждёшь?
– Я не жду. Я сижу.
К обеду я сел на рубку, как обещал.
Зубило у меня уходило вбок. На двенадцатой заготовке у меня молча забрали молоток и отдали обратно Стасу.
Я посмотрел на свои двенадцать коротких обрубков и ссыпал их в общую кучу: на острия годились и они.
– Рустам. Что надо, чтобы длина не гуляла?
– Упор. Полчаса.
– Делай. И ещё ограничитель на гнездо, чтобы пруток садился на одну глубину.
– Это час.
– Делай оба.
Стук с пня прекратился.
Я сидел на ящике и слушал, как в цеху визжит отрезной круг, и считал, во что мне обходится каждая минута этого визга.
Славик подошёл, постоял рядом и смолчал. Лучше бы наорал.
Обедали в первом часу, и обед был тот же, что вчера, только без солонины.
– Кончилась, – сказал Саныч, поставив котёл. – Вчера последнее выскреб.
– Крупы сколько?
– На три дня, если есть, сынок. На шесть, если жрать поменьше.
Мешок крупы стоит сорок гвоздей у Хёгни и двенадцать в Бочках. В ящике лежало шесть.
Саныч закурил.
– Саныч. Сколько осталось?
– Тебе-то что.
– Сколько.
Он вынул пачку, показал не выпуская из руки и убрал обратно. Меньше половины.
С третьего дня она усохла вчетверо, и все одиннадцать дней я этого не замечал, потому что курит он в стороне и никогда при деле.
– Курили трое, – сказал Славик в миску. – У Рустама кончилось на девятый день, он не сказал. У меня позавчера.
Рустам головы не поднял.
– Слушай сюда. У нас в восемьдесят девятом на участок прислали нормировщика. Молодой, из отдела труда, с секундомером и с папкой.
– И что?
– И то, что он встал над Матвеичем и начал считать. Матвеич три дня работал как в кино. Гладко, красиво и ни одного лишнего движения.
– А потом?
– А потом нормировщик написал норму по Матвеичу, и норму эту повесили на весь цех.
Полтора часа мы не сделали ни одного гвоздя. Упор за это время был готов.
Сделал он его за сорок минут.
Кусок уголка, приваренный к плите на нужном расстоянии от зубила. Суёшь пруток до упора, рубишь, длина выходит одна.
Ограничитель оказался хитрее.
Гнездо коническое, и пруток садится в него на ту глубину, на какую загонишь. Глубже – шляпка выйдет мелкая и лопнет. Мельче – широкая и набок.
Шайбу он сделал из обрезка трубы. Она садится поверх гильзы и упирается в плиту, и над плитой остаётся всегда одинаковый хвост.
– Сколько над плитой?
– Пять и три.
– Точно?
– Я не по книжке, – сказал Рустам. – Перебрал шесть штук и посмотрел, какая шляпка ложится.
Шесть штук он при этом испортил, и ни в какую кучку они не пошли, потому что портил он их сознательно, чтобы посмотреть, как выходит. Славик записал их отдельной строкой и подписал сверху непонятно что.
Пустили во второй раз.
Первые полчаса шло вязко.
Стас рубил и оглядывался, правильно ли. Рустам ждал, пока накопится. Гера бил и ждал снова.
Потом оно перестало быть тремя людьми и стало одной машиной, и случилось это без перехода: только что были трое, и уже не трое.
Стас рубил не глядя: упор всё делал сам. Рустам тянул острия в три удара и складывал в одну сторону. Гера надевал гильзу, ронял шайбу, бил четыре по кругу и смахивал в ящик.