Страница 33 из 94
– Артём Сергеевич.
– Что?
– Второй сел.
Он показал конус на ладони. Зерно стёрлось с одного бока до серого пятна, и дальше им можно было работать только по мягкому.
– Ставь третий.
– Поставил уже.
– Запасных два, – сказал я громко, чтобы услышал Славик.
Славик услышал и записал.
Пока он точил, я сходил на трассу во второй раз за день.
Артель добивала последние метры нижнего конца, и Хёгни ходил по бровке со своим ломом. Работали они тем же ходом, что утром, и по ним нельзя было сказать, что полдня из них вынули зря.
Тамми шёл следом с доской. Участки он считает для Хёгни, вслух и по-своему, а на числах после двадцати сбивается и начинает сначала.
– Сорок один, – сказал я ему и показал на пальцах.
Он записал, посмотрел на меня и показал пальцем на восемь метров переделанного, а потом провёл углём по доске черту и поднял брови.
– Восемь, – сказал я. – Считай сорок один.
Он вывел сорок один. Потом повернул доску краем к себе и дописал что-то с той стороны, куда мне было не видно.
Прогон мы вели весь день и без Рустама.
С отжигом шли до шести и семи по старой схеме, дальше весь хвост в холодную. Пруток чистили перегибами, мазали мылом с известью перед самым входом, тянули короткими включениями.
Яму с утра держали на малом поддуве. Каждый отожжённый пруток вынимали вилкой, давали сойти цвету и хоронили в песок, накрыв крышкой. Песка в бочке к вечеру осталось на треть.
Четыре и четыре взяли с первого захода.
На четырёх и ноль началось обещанное. Первый пруток лопнул на втором метре, второй прошёл целиком, третий сел у самой волоки и порвался при выбивании. Из девяти прутков до конца дошли шесть, и три обрывка ушли обратно в яму.
Три с половиной поставили в обойму сразу, как Рустам снял её со станка.
Шипение там поднялось выше всего, что мы слышали за три дня, и встало на этом тоне. Лебёдку вели по полладони и слушали. Первый метр вышел в третьем часу.
Проволока вышла светлая, жёсткая и с пружиной. В бухту она ложиться отказалась совсем: витки распрямлялись и стучали о борт, а последний виток выскочил и ушёл вбок.
– Тём, – сказал он через минуту. – Она меня кусает.
– Рукавицы надень.
– Я в рукавицах.
Он поднял руку. Из большого пальца рукавицы торчал витой хвост проволоки, продетый насквозь, и Гера смотрел на него с обидой.
– Она живая.
– Она пружинит.
– Тём, она меня выбрала.
Бухту в итоге вязали втроём, крест-накрест, мягкой восьмёркой, и всё равно она осталась стоять на верстаке колесом и не легла.
Славик обмерил бухту и почиркал на полях.
– Сто сорок, – сказал он. – Плюс-минус три.
– Метров?
– Метров. Тём, это тысяча четыреста гвоздей, если руки не отвалятся.
– За сколько?
– А это ты у Геры спроси.
Обедали в четвёртом часу, и Гера принёс бухту с собой и поставил рядом со столом. Бросать её во дворе он отказался.
– САНЫЧ
– Чего ты разорался.
– А чего у нас сегодня?
– То же, что вчера, сынок. Крупа у нас одна.
Саныч поставил кашу и то, что осталось от солонины, посмотрел на бухту и весь обед на неё поглядывал.
Солонина кончалась. Мешок крупы идёт у Хёгни в сорок гвоздей, и в прошлый раз я отдал сорок, а красная цена ему в Бочках двенадцать.
Славик этого до сих пор не знает. Раньше я откладывал разговор потому, что было стыдно. Теперь откладывать нечего: в ящике не осталось и на мешок.
– Слушай сюда. У нас в девяносто восьмом вагон проволоки пришёл. Бухтами по тонне.
– И что?
– И то, что кран в тот день встал. Разгружали руками, вчетвером на бухту, катили по доскам.
– А потом?
– А потом одна ушла, – сказал Саныч. – С доски, под уклон, через весь двор. Остановилась в заборе.
– Дыру пробила?
– Забор с собой унесла. Метров шесть.
Он подул на чай.
– А в акте потом написали: повреждение ограждения вследствие погодных условий.
Заржал он так, что на другом конце стола подняли голову.
Тамми обедал с нами третий день и доску клал рядом с миской, будто газету.
Он показал углём на бухту и спросил.
Стас развёл руками и изобразил пальцами пружину, и дворф подумал, кивнул и сказал своё слово, короткое.
– Он говорит: злая, – перевёл Стас.
– Так и запиши, – сказал Рустам.
Стас записал. К вечеру в словаре набралось восемьдесят с лишним слов, и половину он взял у Геры, так что вслух при Саныче их читать не стоило.
Первый гвоздь из трёх с половиной Рустам сделал сам, при всех, чтобы посмотреть размер.
Отрубил, оттянул острие, посадил в гнездо, положил шляпку. Гвоздь вышел тоньше вчерашних и длиннее на глаз, хотя длина была та же.
Я поставил его на сосновую доску и загнал по шляпку с четырёх ударов.
– Три с половиной на сто, – сказал Славик. – Тём, это ровно то, что у нас в ящике лежало.
– То же самое.
– Тогда я не понимаю, чего мы радуемся.
– Того, что теперь оно у нас не кончается.
Славик пожал плечами и полез в тетрадь.
После обеда я посадил Геру на гвозди.
Логика была простая. Рустам нужен на стане, гвоздь надо делать каждый день и помногу, и делать его должен кто-то один, чтобы рука привыкла к одному движению.
Гвоздильню поставили дедову, на пень, вкопанный у входа в цех, и рядом поставили ящик под готовые, ящик под брак и ведро с водой.
Первый десяток он сделал так, что я подумал, будто всё обойдётся.
Отрубил кусок, оттянул острие тремя ударами, посадил в гнездо, положил шляпку четырьмя по кругу, выбил. Из десяти вышло восемь годных.
На втором десятке пошло хуже. На третьем стало плохо.
Я подошёл и посмотрел ящик с браком.
Шляпок набок было больше половины, и все они ушли в одну сторону, вправо.
– Гер.
– Не мешай.
– Покажи, как сажаешь.
Он показал. Брал кусок, совал в гнездо, бил.
Пруток при первом ударе поворачивался в гнезде. На волос, но поворачивался. Гнездо круглое, пруток после волоки гладкий, и держать его нечем. Рустам этого не ловил: он бьёт легче и придерживает пальцами. У Геры пальцы в гнездо не лезут.
– Он крутится.
– Конечно, крутится, – сказал Гера. – Я ему про это говорю, а он крутится.
Первую оснастку мы сделали за сорок минут.
Втулку с пазом Рустам выточил из обрезка толстой трубы, чтобы заготовка вставала в гнездо всегда одинаково. Села она плотно, пруток сел без люфта, Гера ударил, и всё это вылетело из гнезда вместе с гвоздём.
Второй раз она вылетела на третьем ударе и ушла в траву, и мы искали её вчетвером десять минут.
Третий раз её прихватили сваркой в двух точках. Держалась она до четвёртого десятка. Потом нагрелась, отошла по шву и села набок, и следующие шесть гвоздей пошли с перекосом уже от неё.
– Снимай, – сказал я.
– Снимаю.
Саныч подошёл, закурил и постоял, глядя на пень и на ящик с браком.
– Петрович.
– Ну.
– Ты чего его сюда посадил?
– Больше некого.
– Это я понял. – Он затянулся. – Я про другое. Ты его посадил и оснастку дал ту же, что Рустаму. А он не Рустам.
– Знаю уже.
– Знаешь, – согласился Саныч. – Тогда чего стоишь.
Славик всё это время стоял рядом молча, и это нервировало сильнее любых его слов.
– Славик.
– Что?
– Говори.
– Я говорил, – сказал Славик. – Гера бьёт вдвое против Рустама. Значит и держать надо вдвое. Ты его на человеческий инструмент посадил и ждёшь человеческого гвоздя.
Вчера он этого не говорил. Поймать его на этом я не мог, потому что он никогда не говорит того, что уже сказал.