Страница 32 из 94
Глава 11
Рейку, шнур и колышки я собрал до света и ушёл на трассу один.
Гера догнал меня у третьего колышка. Лопата на плече, и по лицу было видно, что спал он плохо.
– Тём.
– Ну?
– Ты перемерять?
– Перемерять.
Дальше он шёл рядом и молчал метров двести, и для него это настоящий рекорд!
Канава тянулась вдоль берега по колышкам, которые мы били гидроуровнем на пятый день. Условие я назвал сам, при Хёгни, когда переводил артель со ставки на метраж: метр на метр, дно без горба, стенка держится.
Мерить я взялся по-честному, приёмкой.
Шнур натянул между колышками и прижал камнями. Рейку размечал маркером на пятый день, и разметка на ней ещё держалась. Дальше просто: идёшь вдоль шнура, тычешь рейкой в дно через каждые два шага и смотришь, где просвет.
Первые двадцать метров дали просвет в палец. Это норма. Я шёл и считал шаги.
На двадцать втором метре рейка провалилась на ладонь.
Я отошёл, посмотрел вдоль канавы с низкого места и увидел то, что с верхнего колышка не видно. Дно шло волной. Не ямами: длинными пологими горбами, которые на глаз не ловятся совсем.
Вода по такому дну пойдёт скачками и на горбах осядет илом.
– Гер.
– Вижу.
– Ты тут вчера был?
– Я вчера везде был.
– С рейкой?
Он помолчал.
– С глазом, – сказал он.
Плохое начиналось за поворотом берега.
До крайнего колышка отсюда сто с лишним метров, и того, кто стоит там, тут не видно и не слышно. Вчера работу начинали с той стороны, а заканчивали на этой, и к вечеру Гера сюда не дошёл.
Я прошёл всю трассу до нижнего конца и обратно.
Восемь метров дна шли горбом. Ещё в двух местах стенка стояла отвесом, без завала, и низ уже сполз глиной: через неделю дождей она сползёт вся и ляжет обратно в канаву.
Восемь метров из сорока. Пятая часть.
Хёгни я нашёл у костра. Он завтракал стоя, с миской в руке, и по тому, как он поставил миску, стало ясно, что ждал он меня с рассвета.
– Восемь метров, – сказал я. – Не приму.
– Покажи.
Мы прошли туда вдвоём, и он полез в канаву сам, в сапогах, по глине, и постоял на дне, и потыкал стенку коротким ломом с загнутым концом, который носит вместо трости. Провёл ладонью по откосу и посмотрел, сколько осталось на ладони.
Вылез. Вытер руки о штаны.
– Не примешь, – сказал он. Не вопросом.
– Не приму.
– К полудню сделают.
Он крикнул одно слово, и от костра поднялись четверо. Никто не спорил, и мне от этого стало хуже, чем от крика.
– Хёгни.
– Ну?
– Вчера принимал не я.
– Знаю.
– Я обещал принимать сам.
– Обещал.
Он смотрел на канаву. Я ждал продолжения секунд десять и не дождался.
– И всё?
– Сегодня пришёл же.
Он забрал лом, повернулся и пошёл к своим. К этому разговору мы больше не вернулись ни в тот день, ни после.
Переделывали до полудня, и я всё это время стоял на бровке, потому что уйти оттуда было нельзя.
Горб они срезали под мой шнур, и срезали быстро: там было сантиметров по десять. Со стенкой вышло дольше. Отвес пришлось разбирать и заваливать заново, под уклон, а вынутое тащить на отвал: брось рядом, и оно сползёт обратно.
Работали молча. Быстро и зло.
Трое из четверых за всё утро в мою сторону не посмотрели ни разу. Четвёртый посмотрел дважды. Самый молодой из всех, борода у него ещё шла пухом, и лопату он держал так, будто её могли отобрать.
Гера всё это время работал с ними, и никто его об этом не просил. Он взял лопату и встал на дальний конец, куда вчера не дошёл, и срезал горб сам, от начала до конца, и глину таскал на отвал наравне со всеми.
Дворфы к этому отнеслись просто. Подвинулись и дали место.
К полудню я прошёл переделанное с рейкой и принял всё.
– Гер.
– Чего?
– Ты чего полез?
– А чего я, – сказал Гера. Он сидел на свежем отвале и никак не мог отдышаться. – Я намерил, мне и копать.
Больше про это мы не говорили. Вечером Саныч положил ему добавку без очереди.
Стас поймал меня во дворе, когда я возвращался.
Спал он часа три, если по глазам. В руках держал два листа, обеими руками и на весу, будто нёс через двор полную кружку.
– Тём, глянь. Короче, ты сядь.
– Я стою.
– Сядь, говорю.
Я сел на перевёрнутый ящик.
Он положил листы рядом на колени.
Слева лежала линия с купленного светильника, четвёртый уже лист, и на нём наконец читались два круга внахлёст, с общей серединой. Ширина у неё гуляла вдвое, а на повороте резчик прошёл второй раз.
Справа лежала черта с обратной стороны дедовой гвоздильни.
Разницу я увидел сразу, и увидел бы её любой, кто хоть раз принимал деталь по чертежу.
– Одинаковая, – сказал я.
– По всей длине, – подтвердил Стас. – Я мерил по лупе в двенадцати местах. Везде одна ширина. И глубина одна, я по тени смотрел, тень везде садится одинаково.
– Рукой так не режут.
– И я о том. Я всю ночь пробовал на железке. У меня на десятом сантиметре рука дышит, и видно это без лупы.
Он сложил листы один на другой и посмотрел на меня поверх них.
– Тём. Плита старше нас всех, вместе взятых. Кто её резал?
Отвечать было нечего.
Я взял правый лист и подержал его на весу, на просвет. В зубах пошла мелкая оскомина, как от фольги на старой пломбе, и держалась она, пока я лист не отдал.
Лист был бумажный, и на зубы он влиять никак не мог. Ел я последний раз вечером, спал недостаточно, и списывать было на что.
– Стас.
– Ну?
– Про плиту молчим. Ни артели, ни рядчику, и в Бочках особенно.
– Тём, я с первого раза понял.
Он переступил с ноги на ногу. Главное он держал напоследок.
– Я ещё одно сделал. Ты только не ругайся.
– Уже ругаюсь.
– Я угол ей почистил. С краю, самую малость. – Он показал пальцем на своём листе. – Чуть-чуть, содой и тряпкой, железо не трогал.
– И?
– И черта дальше идёт. Под окалиной. Она не кончается там, где видно.
Я взял лист и посмотрел ещё раз.
По его рисунку линия шла вдоль края и обрывалась. По его словам, обрывалась она не сама: её просто дальше не видно.
– Сколько ещё?
– Не знаю. Я чистить не стал, побоялся.
– И правильно.
Он сунул листы за пазуху и пошёл в цех, и по дороге обернулся дважды.
Про мост я ему не сказал.
На центральном пролёте имперского моста, того, что стоит ниже завода по реке, идёт вдоль всей плиты вырезанная линия, и она сомкнута сама на себя. Я видел её на девятый день, когда мы шли в Бочки. Ширину я тогда не мерил и не подумал мерить.
Рустам за день сделал две волоки, и обе не по науке.
По уму от четырёх и четырёх до трёх с половиной надо три прохода. Наклёпанный металл берёт за раз десятую долю сечения, шаг у него мелкий, и на каждый шаг нужна своя волока. Три волоки это девять часов и полтора алмазных конуса.
Конусов оставалось два с половиной. Больше не будет.
Считали мы это вдвоём, у верстака, на обороте Славиковой ведомости.
– Два прохода, – сказал Рустам. – Четыре и ноль, потом сразу три с половиной. С натягом.
– Рвать будет.
– Будет. Первые прутки точно.
– А третью сделать?
– Чем, Артём Сергеевич.
Спорить тут было не о чем. Порванный пруток мы отожжём и протянем заново, а сточенный конус не вернёшь ничем.
Первая, промежуточная, на четыре и ноль, встала за два часа: пояска она не требует, и Рустам его не выводил.
Вторая, последняя, на три с половиной, забрала четыре часа и половину третьего конуса.
Размер задаёт поясок, и на последней волоке он обязателен. Рустам вывел его в полтора миллиметра и мерил проволочками, а через каждые двадцать минут гасил бормашинку и смотрел отверстие на просвет. Пыль шла серая, и он смывал её водой из бутылки: дышать ей нельзя.