Страница 34 из 94
Придумал Гера, и придумал случайно.
Он устал держать пруток пальцами и пошарил в куче обрезков. Нашёл кусок тонкой трубки. Надел его на пруток как гильзу и сунул в гнездо вместе с ним.
Пруток встал плотно. Крутиться перестал. Насмерть.
– Стой, – сказал Рустам.
– Чего?
– Не двигайся.
[ image21 ]
Рустам обошёл пень, присел, посмотрел снизу, потом забрал трубку, померил стенку штангелем и ушёл с ней в цех.
Пока его не было, Гера бил без втулки: стоять без дела он не умеет.
Из двадцати за этот час вышло девять годных, и все девять он выложил в ряд на доску, шляпка к шляпке, и сидел над ними.
– Тём.
– Ну?
– А дворфы вчера так же выкладывали.
– Так же.
– Я думал, они выпендриваются.
– Они смотрели, одинаковые или нет.
Он посмотрел на свои девять и подвинул один, стоявший чуть косо.
Вернулся он через час с шестью гильзами.
Та же трубка, нарезанная в размер и раззенкованная с одного конца. Садится на пруток от руки, стоит в гнезде плотно, после удара вылетает сама вместе с готовым гвоздём. Подобрать, надеть на следующий, поставить.
Расходник из обрезков, и наделать можно хоть сотню.
– Гер.
– Ну?
– Это ты придумал.
– Отвечаю, – сказал Гера. – Я вообще давно про это думал.
Рустам поднял на него глаза от гильз и опустил обратно.
Первую вылетевшую гильзу Стас поднял с земли голой рукой и тут же выронил.
– Блин. Горячая.
– Рукавицу надень.
– Сейчас найду.
Дальше пошло. Ровно и тихо.
Гера бил, гильза садилась и вылетала, Стас подбирал её с земли и сажал на следующий пруток. Через полчаса подача пошла без слов: один надевает и кладёт на пень, второй бьёт и сметает готовое в ящик.
На сотом гвозде Гера сказал, что у него рука сама знает, и промахнулся.
К темноте у него вышло сто двенадцать гвоздей. Брака девятнадцать. Каждый седьмой, и это вдвое лучше вчерашнего.
Считать Славик сел сразу, не дожидаясь темноты.
Сначала он пересчитал наши. Разложил годные кучками по десять, сбился на седьмой кучке и начал заново.
– Сто двенадцать. Тём, это пять с половиной метров канавы.
– Знаю.
– Артель за день берёт сорок.
– Тоже знаю.
Потом он полез в ящик.
Ящик этот мы вывезли со старого склада не глядя, вместе с кривой надписью крепёж разн. на боку, и одиннадцать дней в нём лежала вся платёжеспособность завода. Славик выгреб его до дна и считал десятками, в две руки, минут двадцать.
– Шестьсот девяносто четыре, – сказал он.
– Ты вчера говорил, на два дня.
– Говорил. Я считал по сорок метров в день, а вчера они дали сорок. – Он поправил очки. – И сорок штук ушло Санычу на печь, я их в расчёт не ставил.
– Сколько сегодня отдаём?
– Восемьсот. За вчерашние сорок.
Считал я следом за ним и получил то же, что он. Шестьсот девяносто четыре и сто двенадцать – это восемьсот шесть. Отдать надо восемьсот.
– Шесть, – сказал Славик раньше меня. – Шесть штук. Весь остаток завода.
Он стянул очки и подышал на них.
– А завтра отдавать восемьсот двадцать. Это значит, Гера должен завтра сделать восемьсот четырнадцать. Сегодня он сделал сто двенадцать и к вечеру не разгибался.
– Знаю.
– Ты не понял, я не про гвозди. Сегодня мы последний раз платим тем, что привезли с собой. Дальше платим тем, что сделали.
Саныч от плитки сказал, что за такое раньше наливали.
– Наливали, – сказал Славик. – А ещё за такое раньше снимали с должности.
Расчёт делали при фонаре.
Артель пришла к воротам и встала в очередь, Славик уселся с тетрадью на ящик. Я стоял сбоку и смотрел, как из угла уходит последняя старая горсть и начинается наша.
Разницу они заметили сразу.
Старый гвоздь блестел от масла и лежал в ладони холодно. Наш шёл серый, матовый, со следом бойка вокруг шляпки и с заусенцем по краю, который Гера снимал не всегда.
Первый, кто его получил, поднёс к фонарю и повернул, потом сказал что-то соседу, а сосед третьему. К середине очереди они перестали смотреть на свои ладони и стали смотреть, что дают переднему, и очередь пошла медленнее.
– Они чего? – спросил Славик, не поднимая головы.
– Сравнивают.
– С чем?
– Со вчерашним.
Толстый, который у них на всю артель один такой, взял свои двадцать пять и пересчитал дважды, хотя считал за него Славик и считал вслух.
Пересчитав, он выбрал из горсти один и убрал отдельно, за отворот.
– Тём, – сказал Славик вполголоса. – Он себе выбрал.
– Вижу.
– Из двадцати пяти одинаковых он выбрал один.
Один задержался. Поднёс гвоздь к глазам, перевернул, попробовал заусенец ногтем и убрал в шапку. Через десяток шагов достал и посмотрел ещё раз.
Хёгни на это не смотрел вовсе.
Он дождался, пока отойдёт последний, и только тогда протянул руку.
Я положил ему на ладонь один.
Он зажал его в двух пальцах, у самой шляпки, и повёл конец вниз пытаясь согнуть.
Гвоздь не пошёл. Совсем.
Хёгни перехватил, упёр большим пальцем и нажал ещё раз. Ногти у него побелели по краю.
Гвоздь стоял как стоял.
[ image22 ]
Он посмотрел вдоль стержня на просвет и подержал большой палец на заусенце дольше, чем требуется.
– Криво, – сказал он.
– Кривее вчерашнего не станет.
Он попробовал согнуть ещё раз, уже без надежды, и поднял на меня глаза.
– Держит.
– Хёгни. Сколько вам ещё на трассе?
Он прикинул. Считал он вслух и по-своему, загибая пальцы, и закончил быстро.
– Полтора дня. Два, если камень пойдёт стеной.
– А потом?
– А потом мы уйдём, – сказал Хёгни. – У меня в Бочках две артели без дела стоят с осени.
Голос у него при этом был тот же, что и про камень, и я отметил себе, что этот разговор придётся начинать мне, и начинать раньше, чем послезавтра.
Гвоздь он всё это время держал в кулаке. Теперь убрал в кошель, отдельно от остальных, и затянул шнурок.
К этому времени на трассе не было уже никого, и склон над водой стоял пустой до самого поворота.
С верхнего колышка было видно всю канаву целиком, от порога до нижнего конца, и в темноте она читалась как длинная чёрная полоса поперёк склона. Сто девяносто четыре метра из двухсот пятидесяти.
Считать я не стал. Рано.
В тот вечер у ворот сидели дольше обычного.
Саныч выставил чайник, кто-то приволок ящик вместо лавки. Стас притащил из цеха свой моток и положил на землю, чтобы все смотрели. Славик сидел с тетрадью и ничего в неё не писал. С ним такое бывает раза три в месяц.
Говорили ни о чём. Гера доказывал, что проволока выбрала его намеренно, и к концу разговора в это поверил Стас.
Гоша на раме проснулся, потоптался, оборвал одну полосу и снова лёг.
– Две за ночь, – сказал Славик куда-то в сторону опоры, тетради не открывая.
К ночи я снова стоял у ворот.
Артель у костра ещё не спала. Гоша на раме лежал тёмной кучей, и выдавала его только полоса на цепочке, которая качалась и ловила свет от фонаря.
От костра доносился стук. Негромкий, частый, вразнобой.
Я постоял и понял, что это. Они забивали наши гвозди в чурки и выдёргивали обратно. Кто-то из них додумался проверить, и теперь проверяли все, и проверяли, судя по звуку, уже давно.
Гвоздь, который лежал у меня в кармане с утра, я достал и покрутил.
Серый, матовый, с заусенцем. Железо со старого склада. Волока из твердосплавной пластины с нашего же станка. Гнездо кто-то выбил в чужой плите за сто девяносто лет до нас.
Свой он был примерно на две трети.
Хёгни подошёл от ворот и встал рядом.
– Слышишь?