Страница 29 из 94
Я сел на ящик у стана и посидел молча. Считать было нечего, всё сосчиталось само.
Одиннадцать дней я гнал вперёд. Кубы под лоток, гвозди на бороду, метры проволоки, проходы волок, часы генератора, дни до того, как артель уйдёт с объекта. И ни разу за эти одиннадцать дней я не остановился и не спросил себя, что выйдет на конце и пойдёт ли оно в дерево туда, куда бьют.
– Мужики, – сказал я. – Я дурак.
– Это мы знаем, – отозвался Славик от ворот, не оборачиваясь. – Ты подробности давай.
– Наш гвоздь на рынке идёт вдвое против кузнечного. За то, что он одинаковый и жёсткий. А мы сейчас сделаем одинаковый и мягкий, отдадим артели, и артель понесёт его в Бочки.
Славик обернулся.
– И?
– И в железном ряду скажут, что заморский гвоздь гнётся.
– Когда скажут?
– Дня через три, – сказал я. – Хёгни через Бочки ходит каждый десятый день, и своё слово за нас он уже поставил.
– А если у них он раньше погнётся? – спросил Стас.
– Тогда не через три.
Гера у ворот поднял с земли согнутый гвоздь и сунул в карман, и я сделал вид, что не заметил.
Обедали во дворе, за столом из паллет, который Гера сколотил на четвёртый день и до сих пор называл временным.
Ботинки у меня с утра стояли мокрые насквозь. За обедом я их снял и поставил к печке, и от них пошёл пар.
Саныч посмотрел на гостя, молча долил в котёл воды и подсыпал крупы. Ондри ел стоя, из своей миски, которую снял с телеги. Ел основательно, не торопясь, и Саныч на это смотрел с одобрением.
Потом он поставил перед ним железную кружку.
Чай был крепкий, почти чёрный. Сыпанул он туда три ложки сахара, потому что сахар у нас пока был.
Гость попробовал и кружку поставил.
Потом взял её снова и выпил всю, не отрываясь, хотя она была горячая. Под конец он задержал дыхание.
– Ещё?
Он протянул кружку.
Со второй он справился медленнее. После неё сказал длинную фразу: сладкое у них идёт с юга, стоит дорого, и в Бочках его берут на свадьбу и на первый зуб внуку.
Саныч ушёл и вернулся с тряпицей. Насыпал в неё сахара горсти на три.
– Внукам, – сказал он и сунул тряпицу гостю за отворот передника. – Двоим хватит. Третьему скажешь, что кончилось.
Он посмотрел на тряпицу, потом на Саныча, и ничего не сказал.
Тамми сидел с краю со своей доской и немедленно потребовал слово.
Обедает он с нами второй день. Молодой из артели, доска с углём, счёт участков по трассе для Хёгни. Словарь он завёл себе сам, ещё на дороге в Бочки, и с тех пор не бросал. Вчера подошёл ко мне и объяснил жестами, что хочет сидеть за столом рядом со Стасом. Я разрешил. Слова нам пока даром достаются. А через полгода по этой доске кому-то из нас читать договор.
– Сахар, – сказал ему Стас.
Тамми записал углём, попробовал вслух и переспросил дважды. Потом показал на Саныча и спросил другое слово, и Стас ответил честно. В словаре у него теперь стояла строка, которую при Саныче читать вслух не стоило.
Гера, глядя на них, подался вперёд.
– Саныч!
– Хуяныч. Чего разорался.
– Ты чего это, краситься начал?
– Чем, сынок? Солидолом?
– Да у тебя в башке тёмное лезет.
Саныч потрогал висок и посмотрел на пальцы. Седой ёжик у него был, сколько я его знаю, и в ёжике этом сидели несколько тёмных волосков, которых на прошлой неделе никто не замечал.
– Воздух тут, – сказал Саныч. – Молоко парное, овощ свежий, начальник добрый. Курить только нечего.
– Помолодел, – объявил Гера на весь стол. – Тём, слышь. Через год он моложе буде чем ты.
Дальше разговор ушёл на то, кто кого переживёт и в каком порядке. Держался он минут двадцать и кончился тем, что Рустам встал и пошёл к стану.
Схему проходов мы со Стасом считали позавчера, на обороте накладной. Двенадцать волок и отжиг после каждой, иначе металл наклёпывается и дубеет.
Стас за эту схему встал горой.
– Тём, мы же считали. Без отжига она не пойдёт. Наклепается и порвётся на третьем проходе.
– Она и должна наклепаться.
– Так порвётся же, блин!
– Ондри. Твой гвоздь. Ты его горячим доводишь?
Отвечал он долго, и половину я доставал по смыслу, как тогда с писарем.
Пруток он греет до вишнёвого. Оттягивает конец на четыре грани, отрубает на подсечке, сажает в гвоздильню. А шляпку расклёпывает уже на остывающем, тремя ударами, и последний удар кладёт по холодному.
– Почему по холодному?
Ответил он одним словом, своим, и Стас подобрал к нему наше: забитый.
– Наклёп, – сказал Рустам от стана. – Он бьёт в холодную. Мы отжигаем.
Рустам сказал это и вернулся к прутку, а до Стаса дошло секундой позже.
– Тём, короче, мы два дня боролись с тем, что нам нужнее всего.
– Два дня и полтора конуса.
– Полтора конуса. Всё равно обидно.
Первую попытку мы запороли красиво.
Рустам поставил шесть и семь и пустил в неё семь и четыре без отжига, с прежним обжимом. Пруток прошёл ладони полторы, сел на пояске и лопнул с хлопком. Оборванный конец ушёл назад по каналу и звякнул о плиту.
Второй раз оборвалось снова, и Рустам полез смотреть, где рвёт. Рвало за пояском, в чистом месте, и оба раза в одном и том же. Славик после этого увёл всех за линию лебёдки и встал у щитка сам.
Третий раз пруток дотянул до конца и не лопнул, и вышло хуже.
Наклёпанный металл подхватил и потащил за собой стружку. Волока встала намертво.
Выбивали двадцать минут. Рустам держал медную выколотку, Гера бил кувалдой и на третьем десятке ударов начал уговаривать.
– Ну иди. Иди, кому говорю.
– По выколотке бей.
– Я по ней и бью. На пояске сидел наволоченный металл, а снизу по конусу шла царапина от края до края.
Рустам посмотрел на неё на просвет и отнёс в угол, к ящику с ломом.
– Совсем?
– Совсем, – сказал он. – Переточить можно. Поясок уйдёт. Проще новую.
– Сколько на новую?
– Три часа. И конус.
Алмазных конусов к бормашинке у нас пять запасных. Первый Рустам сточил наполовину за вчерашний день, на одну-единственную волоку. Второй стоял в патроне с утра.
Саныч подошёл, посмотрел на дедову плиту, лежащую на верстаке, и потрогал гнездо мизинцем.
– Слушай сюда. У нас в инструменталке плита была поверочная, чугунная, старше меня. На ней весь цех мерил.
– И что?
– А то, что при ремонте её на двор вынесли. В акте не значилась. Новую поставили, гладкую, в масле.
– И?
– И полгода ничего не сходилось. Пока Матвеич старую с задворок не приволок. Втроём тащили, на ломах.
Рустам ничего не ответил. Коробочку с надфилями он после работы унёс к себе.
Славик подошёл и встал рядом. Молчал он громче, чем Гера кричит.
– Пиши, – сказал я. – Конус второй, в работе. Пластин на волоки ушло шесть.
Записал он и то, и другое, и вес выбитой волоки записал тоже: твёрдый сплав он с прошлой недели считает поштучно.
Рустам сел на ящик, снял рукавицы и минут пять смотрел на стан.
– Обжим большой, Артём Сергеевич.
– На сколько уменьшить?
– К концу вдвое. Отожжённая держит пятую часть. Наклёпанная сперва тоже, дальше десятую.
– А если больше?
– Рвёт.
– Это сколько лишних волок?
– Две. – Он подумал. – Три.
Три волоки, это девять часов работы и, считая по вчерашнему, ещё полтора конуса. Я стоял и делил в уме конусы на волоки. Выходило, что на всю дорогу до трёх с половиной нам их хватает впритык и права на ошибку в этом месте у нас больше нет.
– Делай, – сказал я. – До шести и семи идём как шли, с отжигом. Дальше всё в холодную.
Кузнец стоял у стана и слушал, как Стас пересказывает ему наш разговор в четверть силы, успевая через слово. На словах про третью волоку он отошёл к телеге и откинул мешковину.