Страница 28 из 94
Глава 10
Он стоял в двадцати шагах от ворот и ждал, что я скажу. Лошадь за его спиной поводила боками и остывала.
– Знаю, – сказал я. – Я у тебя стоял два дня назад. У столба, с двумя своими.
– Стоял, – согласился он. – Трое вас было. Молодой записывал.
По-людски он говорил тяжело. Слова подбирал заранее, по два и по три вперёд, и слышно было, как он их переставляет перед тем, как выпустить. Ударения гуляли у него сильнее, чем у Хёгни.
– Ондри, – сказал он и стукнул себя костяшкой в грудь. – Подсечка.
– Артём.
– Артём, – повторил он. Со второго раза вышло почти правильно.
Славик появился у меня за плечом и первым делом посмотрел на телегу.
Борта у неё были высокие, сверху лежала мешковина, и под мешковиной угадывалось что-то короткое и тяжёлое: задняя ось просела заметнее передней.
– Тём, – сказал Славик тихо. – Он не смотреть приехал.
– Вижу.
Гоша проснулся не вовремя.
Он поднялся на раме, потянулся, сложив крылья домиком, и спихнул вниз кусок нержавеющей полосы, который таскал туда третью ночь. Полоса летела двадцать два метра и звякнула о бетон.
Кузнец поднял голову.
– Ваш?
– В некотором смысле.
– Кормите?
– Сам кормится.
Ондри кивнул и больше на опору за весь день не взглянул ни разу. Кузнец из городка в тридцати верстах приехал по делу, и дракон в это дело не входил.
– Показывай, – сказал он.
– Что показывать?
– Где тянешь.
Стан у нас стоял у боковых ворот, под навесом из двух листов профнастила. Навес Гера прихватил утром на четыре точки и обещал переделать по-человечески к зиме.
Рустам как раз заправлял пруток. Оттянул конец на горячую, обмакнул в мыло с известью, загнал в волоку и махнул Славику, и тот дал лебёдку короткими включениями, плавно, как научились со вчерашнего дня.
Пруток пошёл. Шипение встало низкое и низким держалось.
Кузнец стал в трёх шагах и ближе не подходил. Смотрел он в одно место, туда, где металл входит в обойму. Проволока вышла, Стас поймал её рукавицей, чтобы не обжечься, и кузнец разжал и сжал кулак. За три минуты это было всё, что он сделал.
Потом он подошёл и взял бухту за виток.
Провёл по нему большим пальцем, сантиметров сорок, и палец нигде не запнулся. На середине вернулся и прошёл то же место второй раз. Искал он ступеньку и задир, и ни того, ни другого на витке не было.
Молчал он после этого дольше, чем собирался.
– Сколько за раз?
– Полтора миллиметра за проход.
Стас пересчитал это в ноготь большого пальца, и вышло у него коряво. Кузнец понял.
– За день сколько?
– Сто двадцать метров восьмёрки за вчера, – сказал Славик из-за тетради. – Сегодня будет больше.
Ондри повернулся к нему всем корпусом.
– Сто двадцать.
Славик для верности показал на пальцах, и гость посмотрел на пальцы тоже.
– У нас в Вагге тянут моток в неделю. Один мастер, одна доска. Доска потом идёт в переплавку.
– Почему в переплавку?
– Разбивается. Дыра растёт. Месяц тянут, потом бросают.
Он помолчал и добавил ещё одно слово, своё, короткое и шипящее. Такого Стас в словарь не записывал. Интонацию я узнал целиком: на старом заводе этим словом провожали бракованную партию.
– Продай проволоку.
Саныч учил меня утром девятого дня, перед выходом в Бочки: кто первым назовёт цену, тот и проиграл. Я молчал.
Молчал он тоже.
Простояли мы так секунд пятнадцать, и я успел подумать, что его учили из того же источника.
– Нечего продавать, – сказал я наконец. – Сорок метров восьмёрки и сотня семь и четыре. Это заготовка.
– Заготовка на что?
– На гвозди.
Он сунул руку в карман передника, достал наш машинный гвоздь и положил на край стана шляпкой вверх.
– Гвозди, – повторил он.
С трассы пришёл Гера и сказал, что артель встала и ждёт расчёта.
Считали двадцать минут. Хёгни стоял напротив и смотрел, как гвозди ложатся в ладони. Когда последний ушёл к костру, рядчик подвинулся ко мне и кивнул на телегу.
– Ондри Подсечка.
– Знаешь его?
– Двадцать лет через Бочки хожу, – сказал Хёгни. – Его горн от рынка третий. Он с горна не сходит.
– А сегодня сошёл.
– Завтра платишь чем? – спросил он, уже отходя.
– Тем же.
– А послезавтра?
– Тем же.
Рядчик подержал на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось, и пошёл к своим. По дороге они с Ондри поздоровались двумя кивками через двор.
Гвоздей в ящике было на два дня. Цифру эту Славик вслух не назвал: при госте её называть было незачем.
Гера тем временем гостя изучил.
Обошёл его по дуге, посмотрел на плечи, на руки в старых белых ожогах до самого локтя, на сбитые ногти, и остался доволен.
– Тём, спроси, сколько он жмёт.
– Чего?
– Ну поднимает сколько. Он же кузнец.
Спрашивал я дважды. С первого раза вышла ерунда про вес телеги: жать в имперской речи значит давить, и Ондри понял меня буквально. Со второго он посмотрел на Геру снизу вверх, взял с земли обрезок швеллера от Гошиного насеста и подал ему на вытянутой руке.
Швеллер весил килограммов тридцать. Держал он его одной рукой, на отлёте, и держал столько, сколько Гера соображал, что ему предлагают.
Гера взял. Подержал. Отдал.
– Понял. Вопросов нет.
Ондри сказал что-то короткое, и Стас засмеялся первым: корявый выговор он ловит быстрее меня.
– У вас руки длинные, – разобрал я со второго захода. – От этого неудобно.
– А у тебя короткие. От этого ты всё время что-то роняешь.
Зубы он показал в первый раз за утро.
Гвоздь я взял с края стана и покатал в пальцах.
Наш, машинный, три с половиной на сто, с насечкой под шляпкой. Такие вчера уходили из ящика Славика по двадцать два на бороду. Такой же позавчера лежал на чистой тряпице у старика с бельмом, и старик просил за него две резани.
А в барабане у Рустама лежала моя проволока. Отожжённая шесть раз, светло-серая, мягкая и послушная.
Хёгни, когда я показывал ему стан, потрогал её пальцем и сказал одно слово.
Мягкая.
Сказано это было позавчера вечером. Я услышал в этом похвалу, весь вчерашний день считал метры, и ничего другого за тем словом у меня в голове не шевельнулось.
– Стас. Отруби кусок семь и четыре. Ладони на полторы.
– Зачем?
– Отруби.
Он отрубил зубилом на плите. Рустам взял обрезок молча, оттянул с одного конца острие тремя ударами на рельсовой наковальне и вернул мне.
Гвоздь вышел кривой и без шляпки. Для проверки хватало.
Доску я взял из обрешётки, сосновую, сухую. Поставил на ящик, приставил, ударил молотком.
Первый удар зашёл нормально. Со второго гвоздь повело в сторону. С третьего он сложился пополам и лёг на доску буквой зет.
Я вытащил его пассатижами. Выправил пальцами, приставил заново и ударил ещё раз: первый результат бывает случайным.
Второй случайным не был.
Ондри подошёл, поднял с доски согнутый гвоздь и разогнул его двумя пальцами. Без малейшего усилия, между делом, глядя при этом на меня.
– Мягкий, – сказал Ондри.
– Мягкий, – согласился я.
[ image19 ]
Гера за спиной сказал, что тут особого ума не надо и он тоже так может.
– Гера.
– Что?
– Согни наш.
Я подал ему машинный. Гера взял его двумя пальцами, набрал воздуха и начал гнуть. Лицо у него пошло пятнами, шея стала шире обычного, а гвоздь остался прямым.
– Он короткий. За него взяться нечем.
– Дай ему.
Ондри примерился и согнул его градусов на тридцать. Вернул Гере и сказал что-то короткое.
– Он говорит: тоже мягкий. Только меньше.
Гера ушёл к воротам и минут десять в нашу сторону не смотрел.