Страница 27 из 94
– Отсрочка. Три дня. Потом плачу своими.
– Своими – это какими?
– Такими же. Может, чуть хуже первые. Потом такими же.
Хёгни посмотрел на цех, где в открытых воротах горел свет и на стане что-то шипело.
– Покажи.
Показывать я не хотел, и не показать было нельзя.
Мы дошли до стана. Рустам как раз тянул очередной пруток, и Хёгни простоял над ним всю протяжку, от начала до конца, не говоря ни слова и не отходя.
Когда пруток вышел, он потрогал проволоку пальцем.
– Мягкая.
– Отожжённая.
– И это будет гвоздь?
– Это будет гвоздь.
Он подумал ещё немного.
– Три дня, – сказал он. – Потом моё слово артели, и слово это будет за тебя. Не сделаешь – скажу второй раз, и второй раз мне не поверят.
Это была не любезность. Он ставил на нас свою репутацию рядчика, и он это проговорил вслух, чтобы я понимал цену.
Вечером мы сидели в цеху и смотрели на моток.
Моток лежал на верстаке, свёрнутый кое-как, витки разного диаметра, и это была самая некрасивая проволока, которую я видел в жизни.
Она была нашей.
– Тём, – сказал Славик. – Считаю вслух.
– Считай.
– Сорок метров восьмёрки. Если протянуть до трёх с половиной, выйдет метров триста.
– Двести десять.
– Чего?
– Двести десять, Славик. Объём же тот же самый. Восемь и восемь в квадрате на сорок, поделить на три с половиной в квадрате.
Славик посчитал в углу страницы и молча зачеркнул свою цифру.
– Двести десять, – согласился он. – Из них выйдет тысяча гвоздей с небольшим.
– За сколько?
– За неделю. – Славик снял очки. – А платить надо послезавтра.
Все замолчали.
– Значит, платим послезавтра остатком, – сказал я. – А потом договариваемся с Хёгни на отсрочку под будущие гвозди.
– Он согласится?
– Не знаю.
– А если нет?
– Тогда артель уйдёт, и мы будем копать сами, и лоток встанет в снег.
Гера открыл рот, посмотрел на меня и закрыл.
Ночью я вышел к воротам и постоял.
Артель спала, костёр у них едва тлел. Гоша на опоре спал тоже, и с земли его было видно только по краю листа, который отблёскивал от нашего света.
Считалось плохо.
Гвоздей оставалось на два дня. Проволоки было сорок метров восьмёрки, а нужно было три с половиной, и между этими двумя цифрами лежали одиннадцать волок, которых у нас не было, и одиннадцать отжигов, каждый по полдня.
Одну волоку Рустам делал три часа.
Одиннадцать волок – это четыре дня, если он не будет спать вообще.
Я пересчитал ещё раз и получил то же самое. Потом пересчитал третий раз и понял, что считаю уже без всякого дела. Просто чтобы не думать о другом.
На верстаке рядом с мотком лежал купленный светильник.
Стас притащил его сразу, как вернулись, и с тех пор он лежал под лампой, и Стас каждый вечер над ним сидел.
Он его не трогал руками. Он его срисовывал: линию за линией, по клеточкам, с лупой, и уже третий лист.
Работал он тем же способом, каким чертят деталь с натуры, когда чертежа нет и взять его негде. Сетка, точки, соединить, проверить.
Разница была в том, что деталь с натуры можно померить штангелем, а тут всё держалось на глазах и на лупе.
– Не идёт?
– Идёт. – Стас показал лист. – Смотри. Я вчера думал, что это петля с завитком. А это не завиток. Это два круга, которые пересекаются, и внутри у них общая область.
Я посмотрел.
Он был прав. То, что я принял за один контур, оказалось двумя, наложенными друг на друга.
Пока я держал лист, в левой ладони отдалось коротко, будто задел локтем угол. Светильник при этом лежал на верстаке и не светился: до него никто не дотрагивался.
Ладонь я потом всё-таки размял и посмотрел на неё.
Третий раз за неделю, и все три раза левая. Спал я эту неделю по пять часов, ел когда придётся, и таскал на плече сумку с той же стороны.
Схожу к врачу, решил я. Как только у нас появится врач.
– Стас.
– Ну?
– Дорисуй до конца, потом покажешь.
– А потом что?
– А потом ничего. – Я положил лист на верстак. – Потом сядешь и нарисуешь то же самое в программе. Один раз. И больше руками к этому не притронешься.
– Тём, у нас генератор.
– Час генератора на это найдём. Славик.
– Ну?
– Дай ему час ночью, когда все спят. И сам стой у щитка. Ни одной лишней лампочки в цеху, ни компрессора, ни точила.
Стас посмотрел на меня и молча полез в шкаф за ноутбуком, которого не касался восемь дней.
Он кивнул и остался сидеть.
Утром Рустам сказал, что делать одиннадцать волок необязательно.
– Как?
– Промежуточные не нужны точные. Точная нужна последняя. – Он положил на верстак три пластины. – Остальные грубые. Ставим больший обжим, качество не смотрим, поверхность потом уходит. Три штуки в день сделаю.
– А поясок?
– На промежуточных поясок вообще не нужен. Нужен только на последней.
Я сел на ящик и посидел молча.
Весь вечер я это придумывал и не придумал. Придумал тот, кто за неделю сказал в общей сложности слов пятьсот.
– Рустам.
– Да?
– Спасибо.
– Не за что, Артём Сергеевич.
Так он зовёт меня, когда дело серьёзное, и за неделю это случилось второй раз.
Утром работа шла своим ходом: артель на трассе, Рустам на стане, Гера на перегибах.
Проволоку тянули с семи. Рустам поставил вторую волоку, восемь на семь и четыре, и она пошла с первой попытки, потому что теперь мы знали всё, чего не знали вчера: чистить, мазать, греть, тянуть плавно.
Славик к девяти сидел на ящике и вёл счёт метрам, и метры ему нравились.
– Сто двадцать, – сказал он. – Тём, сто двадцать метров.
– Какой волоки?
– Восьмёрки. Семь и четыре сейчас пойдёт.
Гера на перегибах работал молча и в одном темпе, чего за ним отродясь не водилось.
К десяти на дороге показалась телега.
Телега была одна, запряжённая мохноногой лошадью, и шла она от Трёх Бочек, то есть с юга. На телеге сидел один.
Славик посмотрел из-под руки и сказал, что телега пустая, и что это плохо.
– Почему плохо?
– Потому что пустая телега едет за грузом. Значит, кто-то собрался что-то у нас увезти.
Я вышел за ворота.
Он остановился шагах в двадцати, слез и пошёл пешком, ведя лошадь в поводу. Немолодой дворф, борода с проседью, руки в старых ожогах, кожаный передник свёрнут и лежит на телеге сверху.
Я его узнал раньше, чем он подошёл.
Двадцать минут назад по моим ощущениям и два дня назад по календарю я стоял у столба и смотрел, как он делает гвоздь за двадцать пять секунд.
Он поставил ногу на колесо, снял с телеги свёрнутый передник и положил обратно. Руки у него были в старых ожогах до локтя, и ногти на правой сбиты все до одного.
– Ты, – сказал он.
– Я.
Он оглядел из-за моего плеча двор, цех и опору с драконом, и вернулся глазами ко мне. Смотрел он не как приезжий на диковину. Смотрел, как мастер, который пришёл посмотреть на чужой горн.
– Кто тебе сказал, где мы? – спросил я.
– Все говорят.
Лошадь у него была в мыле. От Бочек он гнал её, а не ехал.
Потом достал из кармана гвоздь.
Наш. Машинный. Один.
– Я кузнец из Бочек.
________________
Понравилось? Поставь лайк или поделись историей с другом! Большая часть читателей не лайкают, не становись хитрым гоблином!