Страница 26 из 94
За три часа он снял с конуса, наверное, полторы десятых миллиметра.
Гера подходил трижды. В первый раз спросил, долго ли. Во второй раз постоял. В третий раз ушёл молча и больше не подходил.
Пыль от алмаза шла серая, и Рустам её каждые десять минут смывал водой из бутылки, потому что вдыхать её нельзя.
– Восемь и восемь, – сказал он через три часа. – Больше не сниму, поясок уплывёт.
– Восемь и восемь это первый проход?
– Первый.
Саныч над алмазными надфилями стоял всё это время и рассказывал.
– У нас на старом заводе такие в сейфе лежали. Один комплект на цех, под роспись, и роспись эта была у главного технолога.
– И что?
– И то, что в девяносто четвёртом их спёрли, – сказал Саныч. – Вместе с сейфом. Сейф был на четыреста кило, унесли вчетвером, через забор. И до сих пор непонятно, как.
– А нашли?
– Нашли. Через месяц, на приёмке цветмета. Сейф нашли. Надфили нет.
Рустам на это ничего не сказал, но надфиль после работы убрал в свою коробку, а коробку унёс к себе.
Печь сложили к обеду.
Это была яма. Обычная яма в земле, обмазанная глиной, с каналом сбоку, в который Славик вывел шланг от компрессора через редуктор и вентиль.
Компрессор дал такой обдув, что уголь в яме через десять минут вышел на белое свечение, а Гера отскочил и сказал, что это уже не костёр.
Копали её вдвоём с Герой, полтора часа. Яма вышла по колено, диаметром метр, с наклонным каналом сбоку.
Глину брали с того же обрыва, что и на печку, месили с песком и соломой, обмазали изнутри в два пальца и сушили малым огнём час.
Шланг от компрессора Славик завёл через редуктор и вентиль, потому что пускать на яму давление в шесть атмосфер он отказался наотрез и был прав.
Уголь у нас был свой, из бункера, мешок с зимы: остатки того, чем когда-то топили сторожку.
Первый пуск обдува Гера дал сразу на четверть оборота вентиля.
Из ямы вылетел столб искр метра на два, Гера сел на землю, а уголь вышел на белое за десять минут вместо получаса.
– Прикрути, – сказал Рустам.
– Так красиво же!
– Прикрути.
Отжиг делали так: пруток в яму, довести до вишнёво-красного, вынуть, положить в сухой песок и накрыть. Остывать он должен медленно, часами, и остывал он до вечера.
Пока он остывал, Рустам собирал стан.
Стан у него вышел простой до неприличия. Швеллер, приваренная к нему обойма под волоку, упорная плита, и в двух метрах – лебёдка, притянутая к стене цеха анкерами.
Клещи для захвата он сделал сам, из двух обрезков и болта. Губки насёк напильником.
Смазку взяли ту, что была: солидол пополам с графитом из старого карандаша, которым размечают по металлу.
Саныч на это посмотрел и ушёл в бытовку. Вернулся он с куском хозяйственного мыла и с банкой, в которой у него хранилось что-то белое.
– Известь, – сказал он. – С той стройки, где мы забор ставили. Мыло с известью держится на прутке лучше твоего солидола, и в волоке не горит.
– Саныч, а откуда ты это знаешь?
– Оттуда, сынок, что я на этом заводе работал, когда у нас ещё волочильный участок был. Его в две тысячи третьем порезали на металл.
Он сказал это без выражения и пошёл ставить чайник.
– Мыло надо, – сказал Саныч, глядя на это.
– Мыла у нас четыре куска.
– Значит, солидол.
Обойму под волоку Рустам выточил из обрезка круга сорок, с посадкой под пластину и с прижимной планкой на двух винтах. Пластина в ней сидела насухо, без люфта, и вынималась вручную.
Упорную плиту приварили к швеллеру, швеллер притянули к полу анкерами через уголки. Всё это заняло полдня и выглядело как что-то, собранное из мусора за гаражом.
Работало оно при этом честно.
Первый проход мы запороли.
Конец прутка Рустам оттянул на конус молотком, загнал в волоку, взял клещами, Славик дал лебёдку.
Трос натянулся. Пруток пошёл.
Он прошёл сантиметров сорок и лопнул.
Оборвался он перед клещами, в том месте, где Рустам отбил конец молотком: металл там наклепался и стал хрупким.
Второй раз оборвался в том же месте.
– Тём, – сказал Гера. – Может, она вообще не тянется?
– Тянется.
– А чего рвётся?
– Потому что мы дураки, – сказал Рустам. – Пока.
Он сказал это спокойно и полез в яму за новым прутком.
Третий раз мы оттянули конец на горячую, в яме, и он прошёл метр двадцать и застрял намертво. Лебёдка встала, трос звенел, и Славик заорал, чтобы все отошли, потому что трос при обрыве бьёт хуже кувалды.
Отошли. Сбросили.
Волоку выбивали из обоймы полчаса. Когда выбили, стало видно, что случилось: на пояске сидела задранная стружка, наволоченный металл, и вся поверхность в этом месте была ободрана.
– Смазки не хватило, – сказал Рустам. – И окалина.
Про окалину я не подумал вообще ни разу.
Про окалину сказал Саныч. Он подошёл, посмотрел на волоку, поскрёб ногтем пруток и спросил, чем мы его травили.
– Ничем.
– А чем собирались?
– Никак не собирались.
Саныч посмотрел на меня с той усталой жалостью, с какой смотрят на молодого мастера, который принёс на приёмку деталь, не сняв заусенец.
Горячекатаный круг покрыт окалиной, а окалина твёрже стали и работает наждаком. Её снимают перед волочением, и снимают либо кислотой, либо механически.
Кислоты у нас нет.
Механически – это перегибы. Пруток гоняют через три ролика в шахматном порядке, окалина трескается и отваливается, дальше щётка.
Ролики Гера сделал из подшипников за сорок минут. Сварил рамку из уголка, насадил три подшипника на шпильки в шахматном порядке, между обоймами и рамкой подложил шайбы, чтобы не закусывало, и законтрил вторыми гайками.
Славик выдал подшипники со словами, что это последние из подходящих, и что он их считал.
Дальше пошло веселее.
Пруток гнали через перегибы, чистили щёткой, макали в солидол с графитом, грели конец, загоняли в волоку, тянули.
Пошло не сразу.
Четвёртая попытка встала на середине: не хватило смазки, солидол с графитом сползал с прутка, пока тот шёл до волоки. Стали мазать прямо перед входом, кистью.
Пятая порвалась на переходе: лебёдка дёргала рывками, а волочение рывков не любит. Славик поставил на лебёдку ограничение и начал давать плавно, короткими включениями, и с шестой попытки пруток пошёл без рывков.
С девятой попытки восемь и восемь пошли.
Звук у этого оказался отдельный.
Пруток идёт через волоку с низким непрерывным шипением, и по этому звуку сразу слышно, где идёт хорошо, а где начинает подхватывать. Когда смазка кончается, шипение поднимается тоном выше, и Рустам на этом тоне останавливал лебёдку раньше, чем что-то успевало произойти.
Проволока выходила из волоки тёплая, чистая, серая, с металлическим блеском, и Стас поймал её ладонью и тут же отдёрнул руку.
– Горячая!
– А ты как думал.
Стас достал штангенциркуль раньше, чем кто-либо успел что-то сказать.
Он промерил проволоку в трёх местах по длине, потом ещё раз посередине, повернув на девяносто градусов.
– Восемь и ноль две. Восемь и ноль две. Восемь и ноль три.
– По всей длине?
– По всей длине, – сказал Стас. – Поясок не гуляет.
Это была первая цифра, которую в этом мире померили нашим инструментом и записали в наш блокнот.
Первый метр Рустам отрезал и положил на верстак отдельно.
[ image18 ]
Он ничего при этом не сказал, и никто ничего не сказал.
Восемь и восемь мы протянули за вечер сорок метров.
К Хёгни я сходил в тот же вечер, до разговора с мужиками, потому что тянуть с этим было нельзя.
Он выслушал и долго молчал.
– Отсрочка, – сказал он наконец.