Страница 25 из 94
Глава 9
Гера ждал у ворот.
Он стоял с монтажкой и фонариком, и по тому, как он выдохнул, когда узнал нас в темноте, стало понятно, что стоит он тут не первый час.
– Ну?
– Живые, – сказал я. – Все.
– Я не про то. Как там?
– Город как город. Пиво есть.
Гера немедленно потерял ко мне интерес и переключился на Стаса, потому что Стас рассказывать умеет, а я нет.
Свет в бытовке горел. Саныч не спал, но и не ждал: он сидел у стола и латал рукавицу, и на нас поднял глаза так, будто мы выходили покурить.
– Голодные?
– Голодные.
– Садись.
Тамми с пони мы отправили к лагерю. Он ушёл довольный: доска у него была исписана с обеих сторон.
Стас рассказывал про город до половины второго.
Он рассказал про ящерицу в упряжке, про гоблина, который врезался Рустаму в колено, про вывески с картинками и про то, что в трактире за соседним столом восемь дворфов орали друг на друга и не подрались.
Гера слушал с открытым ртом и переспрашивал по три раза.
– А бабы там есть?
– Есть.
– Какие?
– Гера, я цены записывал.
– Ты цены записывал, – с отвращением сказал Гера. – Тебе двадцать один год. Ты в первый раз в жизни попал в чужой город, и ты записывал цены.
– Я записывал цены, – подтвердил Стас.
Саныч засмеялся и поставил на стол чайник.
Хлеб, который я привёз из трактира, он развернул, отломил, размял в пальцах и попробовал.
– Мука сеяная, – сказал он. – Дважды. И дрожжи подкормленные, не с яблок.
– Сделаешь такой?
– Из нашей муки? Нет. Из ихней сделаю.
Славика я нашёл утром в цеху, у щитка, с тетрадью.
Он выслушал всё молча. Цены записал столбиком, каждую с пометкой, где спрашивали. На гвозде остановился.
– Две резани.
– Две.
– А мы платим одну.
– Платим одну.
Славик снял очки и потёр глаза.
– Тём. Мы не бедные.
– Я знаю.
– Нет, ты не понял. Мы вчера думали, что у нас три с половиной тысячи резаней в углу. А у нас там семь тысяч. Это семьдесят марок. Это четыре коровы и телега с возчиком на месяц.
– И это кончится через два дня.
Славик замолчал.
Потом он посчитал что-то в тетради, посмотрел на цифру и посчитал ещё раз. Дальше можно было не гадать.
– Мешок крупы. Который Хёгни. Сорок гвоздей.
– И что?
Врать было глупо, потому что он уже всё сосчитал.
– Двенадцать резаней на рынке, – сказал я. – Четырнадцать зимой.
– Ты знал?
– Узнал вчера в полдень.
– И молчал.
– И молчал.
Славик посмотрел на меня и ничего не сказал.
Это было хуже, чем если бы он орал. Он открыл тетрадь и вписал в неё строку, и я эту строку видел вверх ногами, и она была короткая.
Цены он потом пересказал мужикам сам, и вышло у него это лучше, чем у меня.
– Коровы, – сказал он, водя карандашом по строке. – Корова пятнадцать марок. Марка это сто резаней. Резань это гвоздь. То есть корова это полторы тысячи гвоздей.
– Гера, у нас в углу две коровы, – сказал Стас.
– Где?
– В ящике. Плюс телега с возчиком на месяц.
Гера принёс из цеха ящик гвоздей. Поставил на стол, посмотрел на него и сказал, что теперь ему страшно ходить мимо.
Обсуждали за завтраком, и обсуждали недолго, потому что вариантов было три и два из них плохие.
Первый: платить артели чем-то другим. Нечем.
Второй: остановить работы. Тогда лоток встанет на половине, а зима встанет на месте.
Третий: делать гвозди самим.
– Из чего? – спросил Гера.
– Из проволоки.
– Проволоки у нас нет.
– Проволоки нет нигде, – сказал я. – Её тут почти не тянут.
Я пересказал им лавку: волочильных досок на весь Кряж делает один старик, живут они по месяцу, проволоку берут на кольчуги и на украшения, и цена у неё как у еды.
– А тянуть из чего? – спросил Рустам.
– Круг десять. Восемьсот килограммов.
Рустам подумал.
– Десять в три с половиной – это долго.
– Сколько?
– Проходов десять. Может, двенадцать.
Считали мы это вдвоём со Стасом полтора часа, на обороте накладной.
При волочении заготовку тянут через отверстие меньшего размера, и она удлиняется. За один проход площадь сечения уменьшают процентов на двадцать, редко больше: возьмёшь больше – порвёшь.
С десяти миллиметров до трёх с половиной по площади – это разница в восемь раз.
Стас считал столбиком: десять, девять, восемь и две, семь и четыре, шесть и семь, шесть, пять и четыре, четыре и девять, четыре и четыре, четыре, три и шесть, три и пять.
– Двенадцать проходов, – сказал он.
– Двенадцать волок.
– Двенадцать волок, – согласился Стас. – И между ними отжиг, потому что она наклёпывается и становится дубовая.
Отжиг я в уме отметил отдельно, потому что отжиг – это семьсот градусов, а печка Саныча из бочки даёт от силы четыреста.
Ещё нужна была тяга. Проволоку не толкают, её тянут, и тянут с усилием в тонны.
– Лебёдка, – сказал Славик от двери. – Полторы тонны. Больше у нас нет.
– На первых проходах хватит. Дальше барабан от токарки.
Список получался длинный, и в нём всё было решаемо, кроме первого пункта.
Первым пунктом стояла волока.
К волоке я подступался всё утро и всё утро упирался в одно.
Волока – это шайба из очень твёрдого материала с отверстием сложной формы.
Отверстие у неё в четыре части. Сверху входной раструб, куда заходит смазка. Ниже рабочий конус, в котором металл обжимается. Потом калибрующий поясок, короткий, миллиметра полтора, который и задаёт размер. Внизу выходной раструб, чтобы проволока не тёрлась о край.
Углы там важны до градуса. Слишком крутой конус – металл рвётся. Слишком пологий – трение растёт, волока греется и садится.
Материал нужен твёрже стали, которую тянешь, и намного.
– Из чего делать будем? – спросил Рустам.
Я сходил в инструменталку и принёс коробку.
В коробке лежали твердосплавные пластины. Квадратные, четырёхгранные, двенадцать на двенадцать, толщиной четыре миллиметра, шестьсот сорок штук, каждая с четырьмя режущими кромками и с отверстием посередине под крепёжный винт.
Рустам взял одну и посмотрел на просвет.
– Тём.
– Что?
– У неё уже конус.
[ image17 ]
Так и было.
Отверстие в пластине под винт делают с зенковкой, чтобы головка винта села заподлицо. То есть конус там уже есть, и сделан он на заводе, машинно, и симметрично.
Оставалось довести его до нужной геометрии и вывести поясок.
Я стоял и перебирал в голове всё, из чего это можно сделать.
Закалённая сталь протянет метров десять и сядет. Подшипниковая ШХ пойдёт чуть дольше и тоже сядет. Чугун раскрошится. Камень не удержит размер.
Нужен твёрдый сплав, а твёрдый сплав на этой планете есть в одном месте, и место это в двадцати шагах от меня, в железном ящике, под замком, который вешал Славик.
Рустам возился с первой пластиной три часа.
Твёрдый сплав не берёт ни сверло, ни надфиль, ни шарошка. Его берёт только алмаз, и алмазный инструмент у нас был: круг для заточки резцов и коробочка алмазных надфилей, которые Саныч хранил отдельно от всего, потому что они стоили как половина токарки.
Рустам работал алмазным конусом на бормашинке, на малых оборотах, с водой. Каждые двадцать минут он останавливался, продувал, смотрел на просвет и мерил.
Мерил он проволочками. Загонял калиброванную проволоку в отверстие и смотрел, где та встаёт.
Микрометра у нас два, и оба стрелочные, и оба врут в третьем знаке, и Рустам им обоим не верит с прошлой весны. Поэтому мерил он сравнением: вот эта заходит, вот эта нет, значит, между ними.