Страница 24 из 94
– Спроси, сколько ходит без мага.
Стас спросил. Хозяин ответил длинно.
– Говорит, месяц. Потом гаснет, и надо нести резчику, перечертить.
– А если не перечерчивать?
– Говорит, будет гореть тускло и греться. Потом треснет.
Хозяин взял светильник у меня из рук, положил ладонь сверху и постоял так секунды три.
Камень засветился белым, без мерцания. Не ярко: как лампочка на сорок ватт, только без нити и без тени от неё.
В ту же секунду по левой руке от локтя до пальцев прошло онемение, будто отсидел её на локте, и держалось оно, пока хозяин не убрал ладонь.
Отнял ладонь – отпустило.
Списать было на что. С шести утра на ногах, лямка сумки на плече, и ел я последний раз в дороге.
Гриша на обратном пути к двери объяснил мне устройство товара, и объяснил он его толково, как всякий, кто сто раз это продавал.
– Черта, – сказал он и провёл пальцем круг в воздухе. – Внутри знаки. Знаки говорят что, сколько и как долго. Черта говорит, где.
– А светится с чего?
– С того, кто трогает. Или с жилы, если стоит на жиле. Черта сама пустая, в ней ничего нет.
– А почему на камне?
– Камень дешёвый, – сказал Гриша. – Сталь лучше держит, но сталь дорогая. Железо не годится вовсе, в железе гаснет.
– А если серебро?
Гриша посмотрел на меня уважительно.
– Серебро самое лучшее и самое дорогое. У короны такие есть, у нас нет.
На словах про замкнутый круг мне вспомнился мост.
Линия по центральному пролёту, вырезанная на всю длину и сомкнутая сама на себя. И шов между плитами тракта, в три миллиметра, с тёмным стеклом внутри. Мост стоит тысячу двести лет без раствора и без трещины, и в колее между камнями не растёт трава.
Спрашивать об этом Гришу я не стал.
Остальное запомнил дословно. Камень слабо, сталь хорошо, железо глушит, серебро течёт. Знаки – параметры. Черта – форма. Питание – снаружи.
Это была не магия. Это была схема, и в схеме этой не хватало только одного: точности.
Стас в это время склонился над прилавком и разглядывал линию.
– Тём.
– Ну?
– Она гуляет.
– Знаю.
– Нет, ты глянь. – Он показал пальцем, не касаясь. – Тут ширина полмиллиметра, а тут ноль восемь. И глубина плавает. И на повороте он два раза прошёл.
Хозяин смотрел на нас без выражения.
Стас спросил его через Гришу, почему линию не делают одинаковой.
Ответ переводили в два приёма, и вышло примерно так: одинаковой линию не сделает никто, потому что руку ведёт человек, и человек дышит. Хороший резчик держит десятую долю. Великий держит двадцатую и умирает богатым.
– А если бы держал сотую? – спросил Стас.
Хозяин посмотрел на него и сказал одно слово.
– Что он сказал?
– Он сказал: тогда не гасло бы, – перевёл Гриша и почему-то оглянулся на дверь.
Из лавки мы вышли молча и молча дошли до конца улицы.
– Тём.
– Молчи.
– Я просто...
– Стас. Молчи до дороги.
Мы дошли до дороги. Сели на бревно у коновязи. Рустам купил три кружки пива по пять резаней, расплатившись пятнадцатью гвоздями, и это была наша первая покупка в этом мире.
Пиво было тёмное, густое, с горчинкой, и после него разговаривать стало легче.
– Теперь говори.
– Тём, мы можем резать сотую, – сказал Стас тихо и очень быстро. – Мы можем резать пятитысячную. Лазер даёт пятно двадцать микрон. Мы можем нарезать этих камней сто штук за смену, и все будут одинаковые.
– Знаю.
– И они не будут гаснуть.
– Знаю.
– Тём, ты понимаешь, что...
– Стас. – Я поставил кружку. – Я понимаю больше твоего. Поэтому сядь и слушай.
Он сел.
– Первое. Никому. Ни слова, ни намёка, ни при Грише, ни при Тамми, ни при Хёгни. Второе. Пока не сделаем – не считаем. Третье. Когда сделаем, сначала думаем, кому это можно показывать, и только потом показываем.
– Почему?
– Потому что в лавке хозяин на твой вопрос оглянулся на дверь.
Стас подумал и кивнул.
Рустам за всё это время не сказал ни слова, но пиво допил первым и пошёл за второй кружкой, и мне это показалось знаком одобрения.
Перед выходом я купил одну вещь, нарушив собственный запрет.
Дешёвый светильник, самый плохой в лавке, с треснувшим краем и с линией, которую резчик явно тянул на похмелье. Отдал за него сорок гвоздей и не торговался, потому что торговаться было некогда: Стас уже держал его в руках и смотрел на меня такими глазами, что дешевле было заплатить.
Славику я сказал, что это расходы на разведку.
Славик записал в тетрадь отдельной строкой: образец, сорок.
Из города выходили в темноте, с фонарём.
Фонарь дал Гриша, за резань, с возвратом в следующий приезд. Свеча под слюдой, никакой магии.
Шли по улице вниз, к воротам. Тамми вёл пони, Рустам шёл замыкающим, Стас нёс светильник за пазухой и каждые двадцать минут его щупал.
Считал я на ходу, и считалось хорошо.
Пуд муки восемь резаней. Мешок крупы двенадцать. Кружка пива пять. День подмастерья двадцать две. Гвоздь на рынке две.
Две.
Мы платили артели по одной, считая гвоздь за резань, и это была честная цена по слову Хёгни. А на рынке в тридцати километрах отсюда за такой же гвоздь просят две, потому что здесь он редкость, а там, у нас, он лежит в ящике и мешает ходить.
Выходит, бедные мы только на бумаге. Считать в здешних деньгах мы пока не умеем, и это единственное, чего нам не хватает.
На выходе из города, у последнего ряда, где торгуют с земли всякой мелочью, я и увидел.
Лоток был крохотный, кусок мешковины на камнях. На мешковине лежала всякая всячина: пряжки, кольца, обломки, старая подкова.
И в углу, отдельно, на чистой тряпице, в один ряд, шляпка к шляпке, лежали двенадцать гвоздей.
Одинаковых.
Я присел на корточки. Торговец, старый дворф с бельмом, сразу начал говорить, быстро и с нажимом, и Гриша перевёл, не дожидаясь просьбы:
– Говорит: гвоздь заморский, работы небывалой, все как один. Две резани за штуку.
Вчера я заплатил эти гвозди артели. Сегодня они лежали на рынке, в тридцати километрах от завода, вдвое дороже.
Гриша тем временем продолжал переводить, потому что торговец не унимался.
– Говорит, взял у землекопов с северной дороги. Говорит, у них таких много, но они не продают. Говорит, если возьмёте все двенадцать, отдаст по полторы.
Рустам присел рядом со мной и посмотрел на тряпицу.
Гвозди лежали в один ряд, шляпка к шляпке, и на чистой тряпице их одинаковость была видна за десять шагов. Старик с бельмом выложил их так не случайно. Он выложил их так, чтобы было видно.
Он торговал не гвоздями. Он торговал тем, что они все как один, и цену за это ставил вдвое.
– Тём, – сказал Стас. – Это наши.
– Наши.
[ image16 ]
________________
Отдельное спасибо за найденные ошибки Никитину Олегу Алексеевичу!