Страница 23 из 94
Насчитывал он до двадцати и слезал.
На третьем фонаре, когда мы проходили мимо в двух шагах, в зубах отдало кислым, как от батарейки на язык. Продержалось это ровно столько, сколько старик держал ладонь, и ушло.
Голодный желудок и бессонная ночь дают и не такое.
На рынке нас нашли сами.
Тамми с пони остался у коновязи. С пони на рынок не ходят, и бросать чужого пони он не собирался.
Он подошёл через минуту после того, как мы встали у первого ряда: ростом мне по пояс, зеленовато-серый, в жилетке на голое тело, с тремя кожаными сумками через плечо и с готовностью на лице немедленно оказаться полезным.
– Провожатый нужен? – спросил он по-людски. – Дёшево. Честно. Всё покажу.
Говорил он быстро, глотая половину, и понимать его оказалось легче, чем писаря.
– Сколько?
– Три резани до вечера. Две, если много ходить будем.
– Почему две, если много?
– Потому что много ходить – много торговать. С торговли моё возьму.
Честно он сказал это сразу, и за это я его и взял.
Звали его Хшрык. Стас переспросил дважды и сказал, что будет звать его Гришей, и гоблин отозвался с первого раза, будто всю жизнь так и звался.
Дальше два часа мы ходили и спрашивали цены.
Пуд муки – восемь резаней. Пуд солонины – тридцать. Пуд угля у ворот города – двенадцать. Кружка пива – пять. Подмастерье за день – двадцать две резани, мастер – марка, то есть сто.
Стас записывал в блокнот, я держал в голове, Рустам молчал и смотрел на железные ряды.
На седьмой цене я остановился.
– Гриша.
– Слушаю.
– Пуд муки восемь. А мешок крупы, вот такой, – я показал руками, – сколько?
Гриша прищурился.
– Пуд с четвертью? Резаней двенадцать. Четырнадцать, если зимой.
Считал я недолго, потому что считать было нечего.
Вчера я отдал за такой мешок сорок гвоздей. Сорок резаней. Втрое дороже, чем он стоит на рынке, и это при том, что Хёгни вёз его со своей стороны и, значит, взял с меня ещё и дорогу.
Формально он меня не обманул. Он назвал цену, я согласился, и никто мне не мешал спросить.
Спрашивать было не у кого.
– Тём, ты чего? – спросил Стас.
– Ничего. Пиши дальше.
Обидно было минут пять, потом прошло. Если считать по-честному, за сорок гвоздей я вчера купил вместе с крупой ещё и сегодняшний разговор на рынке. И понимание, что цены надо знать до того, как жмёшь руку.
Дорого. Но дешевле, чем узнать это на большом договоре.
Славику я решил не рассказывать. Он бы не орал, он бы записал в тетрадь отдельной строкой, и эта строка стояла бы там до конца тетради.
Обедали мы в трактире, куда нас привёл Гриша, и выбрал он его правильно: народу битком.
Внутри было темно, низко и шумно. Столы длинные, лавки общие, у стойки бочки в три яруса. За соседним столом восемь дворфов обедали и одновременно спорили, и спор шёл на такой громкости, что Стас первые пять минут думал, что сейчас начнётся драка.
Драки не началось. Они доспорили, стукнулись кружками и разошлись.
Взяли похлёбку с бараниной, хлеб и по кружке. Похлёбка была жирная, острая и очень хорошая. Хлеб лучше нашего.
– Тём, – сказал Стас с набитым ртом. – Тут нормально.
– Ты это уже говорил про коров.
– Я серьёзно. Я думал, будет страшно. А тут просто город. Люди работают, обедают, спорят, торгуются. Только они не люди.
Рустам оторвался от кружки и сказал первую фразу за три часа.
– Везде так.
Больше он ничего не пояснил, но Стас почему-то кивнул.
Хлеб я взял с собой, завернув в тряпицу. Хотел показать Санычу, что бывает, если мука не грубого помола.
Железный ряд оказался в конце рынка, у кузнечного конца улицы.
Там стояли восемь лавок, и в каждой на прилавке лежало железо: полосы, прутки, крицы, готовый инструмент, гвозди в корзинах, скобы, петли, замки.
В первой же лавке нас попробовали взять в оборот.
Торговец, дворф с рыжей бородой, увидел, как Рустам берёт с прилавка полосу, и назвал цену раньше, чем тот успел спросить. Цена была в две с половиной марки за пуд.
Гриша дёрнул меня за рукав и сказал одно слово. Слово я не понял, но интонацию понял.
– Дорого?
– Дороже вдвое, – сказал Гриша тихо. – Он вас видит первый раз.
Я вспомнил Саныча и не стал называть свою цену. Я просто положил полосу обратно и пошёл к следующей лавке.
Рыжий догнал нас через десять шагов и назвал марку сорок.
– Скажи ему, что мы сегодня смотрим, – сказал я Грише.
Гриша перевёл. Рыжий покивал и вернулся, и в следующих трёх лавках цены нам называли уже нормальные, потому что в этом ряду все всё видят.
Гвозди я разглядывал долго.
Они были кованые, каждый со своим лицом. Шляпки разной толщины, стержни с гранью, у половины лёгкий изгиб. Ни один не походил на соседа, и в корзине их лежало, наверное, тысячи полторы, то есть неделя работы кузнеца.
Рустам взял один и попробовал ногтем шляпку.
– Мягкий, – сказал он.
– Плохой?
– Нормальный. Для дерева. У нас жёстче.
Проволоку мы искали сорок минут и нашли в двух лавках.
В первой лежал моток тонкой, в палец толщиной, и стоил он полторы марки. Во второй – две катушки медной, ювелирной, по цене, от которой Стас крякнул.
– Гриша, а стальная где? Много и дешёвая.
– Много и дешёвой нету.
– Совсем?
– Совсем, – сказал Гриша. – Проволоку тянут в Копани и в Вагге. Тянут мало, потому что тянуть тяжело: доска нужна, а доску точит один мастер на две горы, и доски у него живут месяц.
Тут я остановился второй раз за день.
Волочильная доска – это кусок твёрдого металла с коническими отверстиями, через которые протягивают заготовку. У нас в инструменталке лежали шестьсот сорок твердосплавных пластин, и каждая из них была твёрже всего, что тут вообще существует.
– Стас.
– Пишу, – сказал Стас, не поднимая головы.
Кузницу мы нашли по звуку.
Она стояла в конце ряда, открытая с трёх сторон, и в ней работали двое: мастер и подручный на мехах. Горн, наковальня, бочка с водой, стеллаж с готовым.
Мы встали у столба и простояли двадцать минут.
Гвоздь у него выходил так. Пруток в горн, разогреть до вишнёвого, вынуть, оттянуть конец на четыре грани, отрубить на подсечке, вставить в гвоздильню, расклепать шляпку тремя ударами, выбить, бросить в ящик. Следующий.
На один гвоздь уходило секунд двадцать пять, считая нагрев на несколько штук разом.
Рустам смотрел, не отрываясь, и я видел по нему, что он считает то же, что и я. Мастер работал хорошо. Он работал очень хорошо: удары ложились куда надо, лишних движений не было, и подручный качал мехи в такт, без команды.
И всё равно каждый гвоздь выходил свой.
Потому что шляпка садится от руки, а рука у человека дышит.
– Спроси, сколько он делает в день, – сказал я Грише.
Гриша спросил. Мастер ответил, не поднимая головы, одним словом и продолжил работать.
– Две сотни, если день длинный.
Двести штук в день. Одна пара рук, один горн, один уголь, и двести штук.
У нас в углу склада лежало три с половиной тысячи, и мы вчера отдали семьсот четыре за один день работы артели, и никто из нас при этом не почувствовал, что расстаётся с семнадцатью днями чужой жизни.
Лавка с артефактами стояла отдельно, у площади, и в ней было темно и прохладно.
Хозяин был эльф, на вид лет сорока. Сколько ему на самом деле, я гадать не стал. Товар лежал на прилавке под холстиной: светильники, грелки, что-то для скота, замки.
Гриша перекинулся с ним парой слов, и хозяин снял холстину.
Светильник я взял в руки первым. Камень с ладонь, обточенный, с процарапанным контуром, знакомый до последней царапины.