Страница 22 из 94
Глава 8
Выехали в шесть.
Ехать решили втроём: я, Стас и Рустам. Стас за язык, Рустам за то, что с ним спокойнее в любом месте, где могут дать по голове.
Гера остался на канаве, Славик на генераторе и тетради, Саныч на кормёжке.
– Тём, – сказал Славик у ворот. – Ты помнишь, зачем едешь?
– Помню.
– Скажи.
– Узнать цены. Найти проволоку. Ничего не покупать в первый день.
– Ничего не покупать в первый день, – повторил Славик с нажимом. – Ты это вслух скажи ещё раз, а то я тебя знаю.
Образцы он выдавал по одному и под запись. Двенадцать гвоздей, одна шайба, один болт с гайкой, один саморез. Всё это он завернул в тряпицу и завязал узлом, и узел завязал сам.
Саныч выдал в дорогу хлеба, сыра и варёных яиц от щедрот, которых у нас не было ещё три дня назад.
– Слушай сюда. В городе первым делом не жри. Сначала обойди и посмотри, где народу больше. Где народ, там не травят.
– Саныч, мы за ценами.
– Одно другому не мешает, – сказал Саныч. – И вот ещё что. Кто первый цену назовёт, тот и проиграл. Молчи и жди.
Гера проводил нас до тракта и всю дорогу объяснял, как надо разговаривать с торгашами, а разговаривать с торгашами он умел плохо, и мы оба это знали.
Гоша с опоры на наши сборы посмотрел, зевнул и снова лёг.
Пони нам дал Хёгни. С пони пошёл молодой дворф с доской по имени Тамми. За неделю он выучил у Стаса штук сорок русских слов, включая три, которых знать не следовало.
Тракт начинается сразу за полем и идёт на юг.
Первые километры я всё время смотрел под ноги. Камень тёсаный, уложен на подушку, швы плотные, и колея за тысячу двести лет продавлена в самом камне сантиметров на пять. Не выбоины и не ямы: гладкий износ, будто дорогу протёрли.
Между камнями не росло ничего. Ни травинки.
– Тём, глянь, – сказал Стас на второй сотне шагов. – Тут шов.
Шов между плитами был тонкий, миллиметра три, и в нём стояло что-то тёмное и стеклянистое.
Мы посидели над этим швом минуты две. Потом Тамми что-то сказал и махнул рукой: пошли, мол, дорога длинная.
Мост через Гремучую стоял в двух километрах ниже завода.
Три пролёта, камень, без раствора в швах, перила с двух сторон. По центральному пролёту шла тонкая линия, вырезанная в камне на всю длину, и линия эта была замкнута сама на себя.
Когда мы проходили над водой, левую ладонь свело. Коротко, будто прихватило судорогой в холодной воде, и отпустило через два шага.
Стас в это время говорил про пролёты и ничего не заметил.
Через час дорога вышла на открытое место, и я впервые увидел долину со стороны.
Наш цех отсюда выглядел как серый прямоугольник с блестящей точкой опоры рядом. Всё остальное было чужое: поле, лес стеной на западе, три гряды на севере и белая игла башни на горизонте, которая с этого места стояла посередине неба.
Слева от дороги, в километре, паслись коровы.
Обычные коровы, рыжие с белым, штук двадцать, и при них мальчишка с прутом. Мальчишка был дворф лет пятнадцати на вид, и он на нас даже головы не поднял.
– Тём, – сказал Стас. – Тут коровы.
– Вижу.
– Ну то есть тут вообще всё нормально. Коровы, пастух, поле. Я думал, будет мрачнее.
Он это сказал с некоторым разочарованием.
Дальше пошли люди.
То есть не люди. Дальше пошли встречные: две телеги с бочками, пеший с корзиной, трое дворфов с мешками, потом обоз из шести подвод под охраной.
Смотрели на нас все.
Возчик на первой телеге проводил нас глазами и обернулся через плечо. Пеший с корзиной уступил дорогу шире, чем надо. Из второго обоза двое переговаривались и кивали в нашу сторону, пока мы не прошли.
Только никто не остановился и не побежал.
– Стас. Они нас разглядывают.
– Ага. Но как-то спокойно.
Спокойно, и это верное слово. Так смотрят на чужаков, которых не узнали: чужаки и чужаки, мало ли их ходит по тракту. Ни один не сложил в голове безбородое лицо, круглые уши и рост под метр восемьдесят в то, что у них тут лежит в летописях.
Позже я понял почему. Чтобы опознать человека, надо сначала допустить, что человек может идти тебе навстречу по дороге.
Один возчик всё-таки спросил у Тамми что-то короткое. Тамми ответил, и оба разошлись.
– О чём он?
– Спросил, далеко ли до брода. Тамми сказал, что до обеда дойдёт.
– И всё?
– И всё. Про нас ни слова.
Мир вокруг нас занимался своими делами, и до нас ему не было никакого дела, и это оказалось обиднее, чем если бы на нас показывали пальцем.
Тамми всю дорогу работал переводчиком в обе стороны и делал это с удовольствием.
Он показывал пальцем на предмет и говорил своё слово, Стас говорил русское, оба повторяли, Тамми записывал углём на доске. Доска у него была та самая, с которой он ходил по трассе, и половину её уже занимал словарь.
На середине пути он показал на пони и сказал русское слово. Потом на себя и сказал другое. Потом на меня и сказал третье, и Стас засмеялся так, что пони шарахнулся.
– Что?
– Он сказал: пони, Тамми, начальник.
– И что смешного?
– Он сказал это в порядке, кто кого везёт.
Тамми смотрел на нас довольный. Шутку он готовил, судя по всему, километра три.
Три Бочки открылись после подъёма, часам к одиннадцати.
Городок стоял в развилке двух дорог, на склоне, и был он больше, чем я ждал. Домов пятьсот, может, шестьсот. Стена по низу каменная, выше деревянная, с воротами в двух местах. Крыши черепичные, красно-бурые. Над крышами дым, штук двадцать столбов сразу.
И шум. Шум я услышал раньше, чем увидел стену: густой гул без единого различимого слова, который стоит над всяким рынком в любом мире.
У ворот стояла стража. Двое дворфов и один эльф, все скучающие.
Тамми подошёл, что-то сказал, показал на нас. Эльф посмотрел, спросил у меня одно слово, я не понял, Стас перевёл:
– Спрашивает, чем торгуешь.
– Скажи, что смотрю.
Стас сказал. Эльф пожал плечами и махнул рукой.
Никто нас не обыскал, не записал и не спросил имени, и я подумал, что писарь порубежной управы был бы этим глубоко возмущён.
Внутри было тесно и живо.
Улицы узкие, мощёные, с канавой посередине, и в канаве шла вода, чистая и быстрая. Дома в два этажа, верхний нависает над нижним. Вывески висят поперёк улицы на кронштейнах, и на каждой картинка: башмак, ключ, кружка, кусок мяса.
Картинки я понял все. Буквы под ними – ни одной.
Пахло в городе всем сразу.
Дымом из труб, навозом, печёным хлебом, кожей, мокрым камнем и ещё чем-то кислым и незнакомым, от чего Стас поморщился, а Тамми, наоборот, оживился и показал пальцем на подвал с открытой дверью.
Оттуда несло солодом. Пивоварня.
– Три Бочки, – сказал Стас. – Тём, они не зря так называются.
Улица шла вниз, и по ней сверху вниз тёк весь город: телеги, носильщики, тачки, дети, собаки. Один раз мимо провели ящерицу ростом с телёнка, запряжённую в тележку, и я успел только проводить её глазами.
Народу было столько, что мы шли гуськом. Дворфы, эльфы, кто-то мелкий и зеленоватый, шустрый, с корзиной на голове. Один такой врезался Рустаму в колено, отскочил, сказал что-то, судя по интонации, оскорбительное, и умчался.
– Гоблин, – сказал Стас с восторгом. – Тём, это гоблин был!
– Ну гоблин.
– Тём, ты не понял. Это. Был. Гоблин.
Стас в тот день был счастлив с утра до вечера.
[ image15 ]
На углу работал фонарщик.
Работал он днём, что меня сначала удивило. Потом Тамми объяснил жестами, а Стас перевёл: фонари в городе не зажигают вечером, их заряжают днём и они горят до утра сами.
Фонарщик был гоблин, старый, с палкой в руке. Он подходил к столбу, залезал на приступок, снимал с фонаря колпак, клал ладонь на камень внутри и стоял так, считая под нос.