Страница 30 из 94
Принёс он это двумя руками и положил на плиту.
Гвоздильня была с ладонь с половиной, толщиной в палец, чёрная от окалины и старой копоти. Проушина под рукоять, четыре конических гнезда по краю, от мелкого к крупному. Края у гнёзд целые. Ни выкрошенных губ, ни разбитой фаски, ни просевшей кромки.
– Гвоздильня, – сказал Ондри.
Я взял её в руки.
Весила она килограмма четыре, снизу была тёплая от солнца, сверху холодная. Пока я её поворачивал, в левой ладони на секунду стало тесно, будто её сжали изнутри.
Моток восьмёрки я таскал с утра с той же стороны и есть в этот день опять не садился. Списывать было на что.
Ладонь я размял об колено и больше про неё не думал.
– Дед ковал, – сказал Ондри. – Дед, отец, я. Сто девяносто лет.
– И гнёзда целые.
– Целые.
– Из чего она?
Он пожал плечами.
– Дед ковал.
– Из чего ковал?
– Из чего было.
Я переспросил дважды и оба раза получил одно и то же.
– Наша за тридцать гвоздей разбилась, – сказал Рустам.
Он принёс свою: обрезок круга сорок, в котором вчера просверлил и раззенковал два гнезда. Края смяты и завёрнуты внутрь, от второго гнезда идёт трещина к краю.
Кузнец взял её, посмотрел и вернул.
– Мягкая.
За спиной у меня Славик коротко выдохнул носом.
– Тём. Мягкое у нас сегодня всё. Я начинаю думать, что это мы мягкие.
Вторую попытку делали к вечеру, когда артель ушла к костру и стук по трассе прекратился.
Рустам сточил новую волоку на четыре и шесть за два часа вместо трёх. Поясок на промежуточной не нужен, и выводить он его не стал. Встала она между четырьмя и девятью и четырьмя и четырьмя.
Яму с утра не гасили. Уголь в ней держали малым поддувом, и Славик к вечеру прикрутил вентиль до четверти.
До шести и семи гнали по старой схеме. После каждого прохода пруток совали в яму, доводили до вишнёвого, вынимали и закапывали в сухой песок под крышку. Песка у нас было полбочки, и Славик сказал, что песок мы теперь будем возить наравне с углём.
Дальше пустили в холодную.
Шипение поднялось тоном выше и на этом тоне встало.
Рустам вёл лебёдку короткими включениями, останавливался на каждой ладони и слушал. Славик стоял у щитка. Стас мазал перед входом кистью и мазал щедро: второй раз оставлять волоку без смазки никому не хотелось.
Бухта у Геры жила своей жизнью. Виток выскакивал из кольца и лез вбок.
– Ты куда полезла. Лежи давай.
– Гера.
– Да она выпрыгивает!
– Она пружинит теперь. Держи за два витка.
Шесть и ноль прошли. Пять и четыре прошли. Четыре и девять прошли, и на выходе тон поднялся опять.
Проволока выходила другая. Светлее, жёстче, с пружиной. В бухту она ложилась неохотно, распрямлялась и стучала о борт.
– Тём, она колется. Она в рукавицу лезет.
– Хорошо.
– Чего хорошего?
– Она злая, – сказал Рустам. – Так и надо.
До трёх с половиной мы в тот вечер не дошли: из трёх недостающих волок Рустам успел сделать одну. Дошли до четырёх и четырёх, и на этом он остановил стан и сказал, что проверять можно и на этом.
Кусок отрубили, острие оттянули холодным, в три удара. Гвоздильню поставили дедову, гнездо взяли крупное. Шляпку он посадил четырьмя ударами вместо трёх: холодный металл идёт хуже.
Гвоздь выбили. Он вышел серый, короткий, с кривоватой шляпкой и заусенцем по краю.
Я поставил его на ту же сосновую доску и ударил.
Он зашёл с первого удара. Сел с четвёртого, по самую шляпку. Остался стоять прямо, и на доске вокруг шляпки отпечатался след бойка.
Гера выдернул его гвоздодёром, посмотрел, забил обратно и выдернул ещё раз.
– Держит.
– Держит, – подтвердил Рустам.
Кузнец подошёл, выдернул один сам и посмотрел на шляпку с изнанки. Потом убрал гвоздь в карман передника, туда же, откуда утром достал наш машинный.
Спрашивать я не стал.
Мы сделали тридцать штук подряд: один гвоздь ничего не доказывает.
Из тридцати у шести шляпка лопнула звёздочкой. У двух ушла набок. Восемь в брак из тридцати, и это при Рустаме и на дедовой плите. Завтра то же самое возьмётся делать Гера, который бьёт вдвое сильнее и смотрит вдвое меньше.
– Каждый четвёртый, – сказал Славик, отложив брак отдельной кучкой. – Тём, каждый четвёртый в переплавку.
– Вижу.
– Кузнец у них кладёт двести в день и брака не имеет.
Ответил он сам, и ответ мне понравился больше всего, что я слышал за день: брак у него был, пока он не сделал сорок тысяч штук.
Стас на этом замолчал и посмотрел на нашу кучку брака.
Гера после этого долго крутил в пальцах лопнувшую шляпку и сказал, что бить надо не по центру.
– А куда?
– А хрен его знает. По центру же лопается.
Рустам молча взял следующий гвоздь, посадил и положил шляпку четырьмя ударами по кругу, оставив центр напоследок.
Шляпка вышла целая.
– Отвечаю. Я ровно это и имел в виду.
Годные Славик отложил в сторону и пересчитал.
– Двадцать два, – сказал он. – Тём, это метр канавы и два гвоздя сдачи.
– Знаю.
– Я к тому, что сегодня мы у них приняли сорок метров. А сделали за вечер один.
– И восемь испортили.
Он кивнул и подвинул кучку брака ближе к краю верстака, чтобы её было видно.
– Кто принимал?
– Гера.
Принимать я обещал Хёгни сам, в тот день, когда переводил артель на метраж. Сегодня за меня принимал Гера, и завтра с утра надо идти и перемерять всё сорок метров.
Уезжал он в темноте, с фонарём, который Славик выдал под запись и с возвратом.
Договорились так. Через шесть дней он привозит отцовскую гвоздильню, ту, что лежит у него в подполе, с гнёздами помельче, и два пуда кричного железа полосой. Мы отдаём ему тридцать метров восьмёрки и правим весь его инструмент, пока он стоит у нас во дворе.
Цену он назвал первым, и поправлять его я не стал.
– А ковать чем будешь?
– Отцовской, – сказал он. – Гнёзда мелкие, гвоздь пойдёт короткий. Шесть дней потерплю.
– А дедову зачем оставил?
– У вас проволока. У меня нет.
Телега у него так и стояла пустая, и Славик на неё смотрел всю дорогу от стана до ворот.
– Ондри. А чего сам поехал? Мог подмастерье прислать.
Кузнец посмотрел мне за спину, на цех, и взялся за борт телеги.
Отвечать он не стал, и переспрашивать я не стал тоже.
Славик, пока запрягали, посчитал сделку вслух и остался недоволен по всем статьям: тридцать метров восьмёрки, это семьсот с лишним гвоздей готовой проволокой и тридцать пять метров канавы, отданные за плиту и за железо, которое ещё надо перековать. Потом он посчитал второй раз, с учётом того, что своей гвоздильни у нас нет вовсе и сделать её не из чего, и сказал, что сделка хорошая.
Потом закрыл тетрадь и подержал её на коленях.
– Тём. Я его записал, а куда, сам не знаю. В приход он не лезет, в долг тоже, в наёмные тем более. Страницы для него нет.
– Заведи.
– Одно скажу, – сказал он сверху. – В ряду спрашивают, чьей работы гвоздь. Старшина спрашивает.
– И что отвечают?
– Отвечают, заморский. – Он разобрал вожжи. – Я один знаю, откуда он. Пока один.
– Долго будешь один?
Кузнец подумал.
– До торга.
Телега пошла по тракту на юг. Фонарь на ней качался и был виден долго, потому что долина открытая.
Гвоздильню деда я унёс в цех и положил под лампу, на верстак, рядом с мотком и срисованным светильником. Стас немедленно сел над ней с лупой: оставить в покое он не может ничего.
Я успел дойти до двери.
– Тём.
– Ну?
– У неё черта на обороте.
[ image20 ]
____________
Некоторых может отпугнуть что гвозди тут, гвозди там. Но такова ситуация у них! Не могли же они спустя несколько лет совместной работы в их мире просто разойтись по миру фентези сразу после попадания) Таким я вижу их историю!