Страница 19 из 94
Глава 7
Колонна встала на тракте, не доходя до ворот шагов сорок.
Встала она сама, без команды. Люди, которые сами останавливаются на нужном расстоянии от чужих ворот, ходят по чужим воротам не первый год.
Их было тридцать два, и они были разные.
Молодые, с редкими бородами и красными от ветра щеками. Пожилые, с сединой в две трети бороды, у которых руки висели ниже, чем у остальных. Двое совсем сухих, жилистых, с обмотанными тряпками ладонями. Один толстый, единственный толстый дворф, которого я видел за неделю, и по тому, как он держал лопату, было ясно, что толстый он от пива, а не от лени.
Инструмент они несли на плече, каждый свой. Кирки короткие, с широким жалом. Лопаты с окованным деревянным полотном и железной кромкой по краю. Ломы в руку толщиной. Два пони везли мешки, скатки и большой котёл.
[ image13 ]
Никто из них не глазел. На цех они посмотрели один раз и вернулись к своим мешкам: очередной объект, куда их привели работать.
Старшего звали Хёгни Колесо.
Он подошёл к воротам первым, встал шагах в трёх и представился сам, без посредников. Медная бляха у него на груди была размером с ладонь, потёртая до блеска по краю, с чеканкой, которую я не разобрал.
– Я рядчик, – сказал он. – Ставлю артели на работу. Кто у вас старший?
Ростом он был как все, в плечах шире всех, и лет ему было столько, что борода уже поседела, а руки ещё нет. Куртка кожаная, потёртая на локтях и на груди, там, где висела бляха. За поясом короткий лом с загнутым концом, вместо оружия и вместо трости.
По-людски он говорил лучше писаря. Ударения гуляли меньше, слова шли живее, и было слышно, что говорит он на этом языке каждый день и по делу.
– Я, – сказал я.
Он посмотрел мне за спину.
За спиной у меня стояли пятеро в спецовках, вагончик, цех и опора с драконом. Гоша на опоре как раз проснулся, зевнул и переступил лапами, и вся колонна за спиной Хёгни это увидела.
Хёгни на дракона не оглянулся. Он смотрел на меня.
– Копать надо? – спросил он.
– Надо.
– Показывай.
Пока мы разговаривали, к воротам подошёл седобородый.
Он подошёл со стороны лагеря, встал рядом с Хёгни и что-то сказал. Хёгни выслушал не перебивая, кивнул и ответил одним словом.
Друг друга они явно не любили и явно были обязаны работать вместе. Без вражды, без тепла, коротко и по делу. Седобородый показал на цех, потом на нас, потом провёл рукой линию по земле и топнул. Хёгни снова кивнул.
Стас перевёл мне это шёпотом и, как выяснилось потом, почти правильно:
– Тём, он его предупреждает, чтобы за забор не заходили без спроса.
– А тот что?
– А тот ответил, что знает.
Трассу мы прошли всю, от верхнего колышка до нижнего.
Хёгни шёл молча, изредка приседал и брал землю в горсть. Один раз воткнул в грунт короткий лом, качнул и вытащил. Один раз пнул камень, посмотрел, как тот выворачивается, и что-то сказал своим.
За нами тянулись двое: сухой пожилой дворф с мотком верёвки в узлах и молодой с доской.
– Глина, – сказал Хёгни в конце. – С камнем. Плохо.
– Плохо.
– Сколько вглубь?
Я достал рулетку, вытянул ленту до метки и показал сначала вниз, потом вширь.
– Метр. Столько и столько.
– Метр, – повторил Хёгни. Взял у меня рулетку, вытянул ленту и отпустил, и лента щёлкнула обратно в корпус. – Сколько таких по длине?
– Двести пятьдесят.
Он развернулся и пошёл обратно, отсчитывая шаги вслух. Я шёл рядом и молчал, потому что понял: сейчас он считает, и мешать ему сейчас – потерять деньги.
На третьей сотне он остановился.
– Восемь дней, – сказал он. – Тридцать две кирки, восемь дней. Если камень не пойдёт стеной.
Я прикинул. Двести пятьдесят кубов, тридцать два дворфа, восемь дней. Выходит по кубу в день на брата. Для глины с камнем и для ручной лопаты цифра честная.
Втроём мы бы копали семьдесят.
На обратном пути Гоша решил, что пора завтракать.
Он поднялся с опоры тяжело, с тремя заходами, прошёл над трассой низко и ушёл в сторону холмов, и тень его накрыла колонну целиком.
Артель пригнулась. Не вся: пригнулись десятеро, остальные проводили его глазами и вернулись к мешкам.
Толстый сказал что-то короткое, и полколонны заржало.
– Что он сказал? – спросил я у Хёгни.
Хёгни подумал, подбирая слова.
– Сказал: у людей сторож.
Спорить я не стал.
Дальше начался торг, и первые пять минут я в нём проигрывал.
– Плата, – сказал Хёгни. – Двадцать две резани в день.
– Каждому?
– Каждому. Кормёжка ваша.
– Сколько это?
Он посмотрел на меня внимательно, и пауза после этого взгляда стала другой.
Лицом он не двинул и не сказал ни слова. Просто теперь он знал, что цен я не знаю, и знал, что я знаю, что он это понял. Славик потом сказал, что я в эту секунду подарил ему торг, и был прав.
– Марка, – сказал Хёгни. – Сто резаней. Подмастерье берёт двадцать две в день.
– У нас нет марок.
– Знаю.
– Откуда?
– Дозор доложил, – сказал он спокойно. – У вас нет марок, нет гривен и нет ничего чеканного. У вас железо и огонь.
Врать было бессмысленно, и я не стал.
– Чем берёшь?
– Железом.
Славик появился рядом мгновенно, будто стоял за углом. Он и стоял за углом.
– Тём. Не соглашайся на железо.
– Почему?
– Потому что железо у нас конечное, и он это знает лучше нас. Он сейчас назовёт вес, и мы отдадим ему половину склада за канаву.
Я повернулся к Хёгни.
– Какое железо?
– Полосу. Круг. Что дашь.
– Нет.
Он поднял бровь.
– Полосу и круг я не дам, – сказал я. – Это моё сырьё. Отдам работой.
– Какой работой?
– Любой. Ваш инструмент, ваши котлы, ваши ободья. Что привезёте, то починим.
Хёгни подумал.
– Мало, – сказал он. – Инструмент чинить будешь неделю. Работа идёт восемь дней. Они должны получить в руки.
И тут Славик сделал то, за что я потом весь вечер думал, что зря его столько лет считал занудой.
Он молча сходил в цех и принёс ящик гвоздей.
Ящик был обычный, картонный, промасленный снизу. На боку стояло: гвоздь строительный 3,5 на 100. Славик поставил его на землю, вскрыл и зачерпнул горсть.
Гвозди были машинные. Одинаковые до последней шляпки, гладкие, с насечкой под самой шляпкой, блестящие от масла.
Хёгни взял один.
Он держал его двумя пальцами и крутил, и торг на этом встал минуты на полторы. Молодой дворф с доской подошёл ближе. Сухой с верёвкой тоже.
Потом Хёгни поднял глаза.
– Сколько таких?
– Много, – сказал я раньше, чем Славик успел меня перебить.
Славик за спиной перестал дышать. Он потом объяснял, что дышать перестал сознательно, чтобы не сказать вслух точную цифру, и я в это верю.
– Сколько?
– Хватит.
Он положил гвоздь обратно в ящик, и я увидел, что положил он его аккуратно, шляпкой вверх.
– В Трёх Бочках, – сказал Хёгни, – кузнец за гвоздь берёт резань. И это гвоздь его работы.
– А это чья работа?
– Вот и я думаю, – сказал он. – Гвоздь у нас куёт кузнец. Один гвоздь, потом другой, и все разные. За день добрый кузнец кладёт две сотни, если ни на что не отвлекается. И это гвоздь кривой, с горбом, и он идёт в дерево не туда, куда бьёшь.
– А эти идут туда, куда бьёшь.
– Эти идут туда, куда бьёшь, – согласился он.
Мы посмотрели друг на друга.
– Резань за гвоздь, – сказал я.
– Резань за гвоздь, – повторил Хёгни. – Двадцать два гвоздя в день каждому.
Славик за моей спиной издал звук, будто ему наступили на ногу.
Считать сели там же, на ящиках у ворот.
Двадцать два гвоздя на брата дают семьсот четыре в день на всю артель. За восемь дней это пять с половиной тысяч с лишним.