Страница 20 из 94
– У нас сколько? – спросил я тихо.
Славик ответил не сразу, и по тому, как он не ответил сразу, я понял, что цифру он знает наизусть и она ему не нравится.
– Три ящика по двадцать килограммов и початый. Тысяча сто штук на ящик, плюс-минус. Итого около трёх с половиной тысяч.
– Не хватает.
– Не хватает на тысячу с лишним, – сказал Славик. – И это если отдать всё, включая тот, которым мы вагончик чинили.
Тут я и совершил ошибку дня.
Я согласился на повремённую оплату, потому что торопился закрыть разговор. Цифра уже прозвучала, и переигрывать при всех показалось мелким.
Договорились так: платим в конце каждого дня, гвоздями, по числу вышедших на работу. Хёгни сказал, что это по-честному, и он был прав. Для него.
Остались мелочи, и мелочи оказались тяжелее цены.
– Кормёжка ваша, – напомнил Хёгни.
– Наша.
– Два раза в день. Утром и в полдень. Вечером они варят сами.
– Крупа чья?
– Ваша.
– Крупы у нас на неделю, – сказал я. – На нас шестерых.
Хёгни подумал.
– Крупу дам я, – сказал он. – Из своих мешков. Сочтёмся гвоздями.
– Сколько?
– После посчитаем.
– Нет, – сказал я. – Сейчас посчитаем.
Он посмотрел на меня и остался доволен, чего за всё утро с ним ни разу не случилось.
Посчитали сейчас. Мешок крупы вышел в сорок гвоздей, и Славик записал это в тетрадь отдельной строкой, а потом ещё раз переспросил вес мешка и записал вес.
Ночевать артель встала на тракте, там же, где стоял дозор, только ниже по дороге и своим лагерем. Внутрь я их не звал, и они не просились.
Работа началась после обеда.
Обед был отдельным событием. Саныч варил на тридцать восемь ртов, и это было больше, чем он варил за всю жизнь, включая армию.
Он поставил два котла: наш заваренный и второй, который дворфы принесли с собой. Крупу взяли из их мешков, солонину из наших, воду из бочек. Гера чистил, Стас таскал, Славик стоял над плечом и считал порции.
Дворфы ели стоя, по очереди, из своих мисок, и было в этом что-то до боли знакомое: так стоит очередь в заводскую столовую в первую смену, когда до конца обеда одиннадцать минут.
Очередь выстроилась сама и с первого раза правильно: старшие вперёд, молодые в хвост.
Саныч черпал и приговаривал. Слов они не понимали, интонацию понимали полностью, и от этого очередь шла быстро и никто не лез.
Один из молодых, который три дня назад всадил болт в наши ворота, подошёл последним и постоял, глядя в котёл. Саныч посмотрел на него, потом на дно котла, потом молча наскрёб ему полторы порции.
Толстый принёс из своих мешков кусок сыра размером с кулак и положил Санычу на ящик. Ничего не сказал и ушёл.
– Слушай сюда, – сказал Саныч мне между заходами. – Ты им хлеба не давай.
– Почему?
– Потому что хлеб у нас на дикой закваске и его мало. Дай кашу и добавку. Добавка дороже хлеба.
Добавку они брали все.
Трассу разбили на захватки.
Двести пятьдесят метров разделили на тридцать два участка примерно по восемь метров, и каждому досталось своё. Считал Стас, отмерял Гера, колышки бил молодой дворф с доской, у которого, как выяснилось, доска была для записи: он вёл счёт участков углём.
Гера пошёл бригадиром. Бригадиром он ходил и на Земле, и слышно его с любого конца трассы.
Командовал он жестами и матом. Жесты работали. Мат тоже, судя по всему, работал, потому что дворфы на него не обижались и вообще, кажется, считали его частью технологии.
Через час канава пошла.
Звук у тридцати двух лопат оказался неожиданный. Я ждал шума, а вышел ритм: земля, отвал, шаг, земля. Тридцать две лопаты не попадали друг в друга, и от этого по всей трассе шла волна, туда и обратно.
Гера ходил вдоль и вмешивался.
– Э! Э-э-э! Куда отвал кидаешь? Ты его через час обратно в канаву ссыплешь. На ту сторону кидай. На ту!
Дворф смотрел на него снизу вверх и не понимал ни слова.
Гера взял у него лопату, откинул две порции куда надо, вернул её и ткнул пальцем. Дворф кивнул и дальше кидал правильно.
Через полчаса на ту сторону кидала вся трасса.
– Тём, – сказал Гера, вернувшись. – Они нормальные.
– В смысле?
– Ну в смысле работают. Я боялся, будут пальцы гнуть. А они пришли и копают.
На четвёртой захватке пошёл камень. Плитняк, слоями, и на нём лопата вставала намертво.
Двое ушли за ломами, вернулись, и дальше камень они выламывали пластами, подрубая снизу. Стас полчаса стоял и смотрел, потом сказал, что понял, почему у них кирки короткие.
Я тоже понял. Бить надо часто и вниз, и в узкой канаве длинной киркой не размахнёшься.
Тридцать два дворфа на двухстах пятидесяти метрах – это сплошная линия работы, и смотреть на неё было приятно так, что я поймал себя на том, что стою и любуюсь.
А потом Саныч встал рядом и всё испортил.
– Петрович.
– Ну.
– Ты им как платишь? За день или за метр?
– За день.
Саныч затянулся и ничего не сказал.
– Что?
– Ничего. – Он посмотрел на трассу. – Ты пойди глянь на дальний конец. Ногами сходи, отсюда не увидишь.
Я сходил.
На ближнем конце, где стоял Гера, копали в полную силу. На среднем – нормально. А на дальнем, за поворотом берега, где Геру не видно и не слышно, четверо копали в такой манере, какую я видел последний раз на Земле, когда подрядчик клал плитку по договору с почасовкой.
Филонить они не филонили. Работали так, чтобы хватило до вечера.
Я постоял, посмотрел и пошёл обратно.
– Ну? – спросил Саныч.
– Я дурак.
– Молодой ты, – сказал Саныч. – Дурак бы не пошёл смотреть.
Славик поймал меня на полпути к трассе.
– Я говорил.
– Ты не говорил.
– Я думал, – сказал Славик. – Это то же самое, только тише.
– Славик.
– Что? Я тебе скажу, как это называется. Это называется дневная ставка на земляных работах без нормы выработки. У нас за такое на старом заводе главного инженера сняли.
– Сняли за плитку.
– За плитку и за дневную ставку, – сказал Славик. – Плитка была следствием.
Хёгни я нашёл у верхнего колышка.
– Разговор.
– Говори.
– Плата за день не пойдёт. Плачу за метр.
Он отложил лом.
– Договорились по-другому.
– Договорились. И я договор не ломаю. – Я показал на трассу. – За сегодня заплачу как обещал, по двадцать два на брата, за полный день. А с завтра плачу за метр готовой канавы. Профиль метр на метр, дно чистое, стенка не сыплется. Принимаю сам.
– Сколько за метр?
Тут я не спешил.
Восемь дней, двести пятьдесят метров, семьсот четыре гвоздя в день – это выходило около двадцати двух гвоздей на метр. Столько платить я не собирался, потому что за метр они пойдут быстрее, чем за день, и восьми дней им не понадобится.
– Восемнадцать.
– Двадцать пять, – сказал Хёгни.
– Двадцать.
– Двадцать два.
– Двадцать, и я чиню весь ваш инструмент, пока вы тут стоите. Кирку, лопату, лом, что принесёте. Правлю, насаживаю, завариваю.
Хёгни помолчал.
– Заточка тоже?
– Заточка тоже.
– Двадцать, – сказал он и протянул руку.
Рука у него была короче моей и шире вдвое.
Он собрал артель у костра и объяснил новые условия сам.
Я стоял в стороне и не понимал ни слова, но всё понял по звукам. Сначала шёл голос Хёгни, без нажима и без пауз. Потом гул. Потом один голос из задних рядов, недовольный. Потом снова Хёгни, коротко. Потом смех, и гул кончился.
Стас подошёл сбоку.
– Тём, он им что сказал?
– Что теперь платят за метр.
– Нет, в конце. Там было что-то короткое, и все заржали.
Этого я так и не выяснил.