Страница 17 из 94
Про то, что дракон в долине не новость, я подумал ещё вчера. Никто из них не удивился. Удивились только мы, и это лишний раз показывало, кто тут местный.
Рустам уже сидел на корточках у сорванного листа и щупал край.
– Как думаешь, за день?
– За два. – Он потрогал сорванный лист. – Саморезов таких у нас нет. Кровельных.
– А какие есть?
– Обычные. И заклёпки.
Обычный саморез в тонкий лист держит хуже кровельного: у кровельного шайба с резиновой прокладкой, и он не даёт воде идти по резьбе. Без прокладки каждая дырка становится маленьким краном.
Прокладки Гера вырезал из старой камеры от УАЗа.
Просечку под нужный диаметр он сточил из обрезка трубы за десять минут: заточил торец изнутри на конус, и она стала резать резину как надо. Дальше он сел на ящик у ворот, положил на пенёк деревяшку и полтора часа бил киянкой.
Двести штук. К концу он разговаривал с камерой.
– Ну куда ты. Стой. Ровно лежи.
– Гера.
– Она резиновая, Тём! Она живая!
Дозорные подошли посмотреть и простояли всю вторую сотню. Просечка их заинтересовала сильнее, чем дракон.
Ремонт делали втроём.
Промятые места вытягивали изнутри: подставляли снизу брусок и били через него киянкой, пока волна не вставала на место. Сорванные листы Рустам подтянул к коньку струбцинами и посадил на заклёпки с прокладками. Треснувшую доску сменили целиком, для чего пришлось снять и поставить обратно два листа.
Работали так: Рустам сверху на прогоне, я на лестнице подавал, Гера внутри цеха стоял на подмостях и держал брусок под вмятиной.
Стучать надо снизу и через дерево. Если бить сверху молотком, лист растянется и пойдёт хлопуном: он будет щёлкать от каждого перепада температуры и течь по краю крепежа.
Заклёпку в кровлю ставят с шайбой и через прокладку, и тянуть её надо до касания, без фанатизма. Перетянешь – прокладка выдавится, и та же дырка снова станет краном.
Одиннадцать сорванных точек, пятнадцать вытянутых, четыре вмятины и одна доска. К обеду мы прошли половину.
Обедали на крыше. Саныч подал наверх хлеб и чай в термосе, и я первый раз в жизни ел на кровле собственного цеха, глядя на чужие горы.
Дома за такую крышу с меня бы взяли объяснительную, а до этого приехали бы газовщики, пожарные и человек из управляющей компании. Тут не приехал никто. Тут вообще некому приезжать, и это до сих пор укладывалось в голове хуже всего.
К вечеру течь ушла. Крыша выглядела как крыша, по которой ходил дракон, но воду держала.
А потом мы сели и стали думать, что делать дальше, потому что он вернётся.
В этом никто не сомневался. Он нашёл место, где блестит, и с точки зрения Гоши мы были складом блестящего с подогревом.
– Убрать всё блестящее под крышу, – сказал Славик.
– Тогда он полезет под крышу.
– Прогнать.
– Чем?
Славик промолчал.
– Есть третий вариант, – сказал я. – Дать ему место получше.
Идея была такая.
Гоша садится на цех по двум причинам. Цех у нас самая высокая точка в округе после его скалы. И на цехе блестит. Значит, надо сделать точку, которая блестит сильнее, и поставить её подальше от кровли.
В дальнем углу участка у нас стояла опора ЛЭП. Решётчатая, стальная, двадцать два метра, с обрезанными проводами, которые теперь висели в траве и никуда не вели.
Она была выше цеха вдвое, стояла на бетоне и держала когда-то тонны провода и льда.
– Вешаем блестяшки туда, – сказал я.
Первый вариант мы собрали за час.
Нарезали из обрезков нержавейки полос, пробили дырки, навязали на проволоку и повесили гирлянду на верхнюю траверсу. На солнце оно засверкало так, что смотреть было больно.
Ночью я проснулся от звона.
Звон шёл от опоры: тонкий, дребезжащий, с паузами. Я вышел во двор в трусах и сапогах и увидел Гошу на верхней траверсе.
Сидел он неудобно. Лапы разъезжались по круглому уголку, хвост он свесил для равновесия, крылья держал полураскрытыми. Гирлянда качалась под ним и звенела.
Он подцепил её когтем, дёрнул, проволока лопнула, и половина полос посыпалась в траву. Вторую половину он собрал зубами.
Потом снялся, сделал круг и сел на крышу цеха.
Профнастил ответил долгим железным звуком, который я теперь узнаю из тысячи.
Утром я стоял на дворе, смотрел на две новые вмятины и признавал очевидное вслух, потому что делать вид, что я так и задумал, было бы хуже.
– Я не подумал, что он их оторвёт.
– Он их и оторвал, – сказал Гера.
– Спасибо, Гера.
– Всегда пожалуйста.
Ошибка была детская. Я сделал приманку. Делать надо было насест. Блеск сам по себе Гоше не нужен. Ему нужно место, где можно сесть и разобрать блестящее на части. Гирлянда качалась и сесть не давала. Крыша давала.
– Значит, так, – сказал я. – Делаем ему балкон.
– Кому? – спросил Славик.
– Гоше.
Славик сел на ступеньку и минуты две ничего не говорил.
Перед тем как варить, мы посчитали, сколько он весит.
Считать пришлось по следам. Гоша оставил нам четыре отпечатка на промятом профнастиле и два в глине у ворот, где он приземлялся за листом.
Стас замерил площадь отпечатка передней лапы: получилось около четырёхсот квадратных сантиметров. Глубина продавливания в глине два с половиной сантиметра, глина плотная.
– Тём, я так не считаю. Я в этом не шарю.
– А кто шарит?
Никто не шарил. Поэтому считали грубо и с запасом. Точных данных не было, и взять их было негде.
Взяли за образец то, что знали: корова весит около полутонны и оставляет след глубиной с ноготь. Дракон продавил в пять раз глубже на вчетверо большей площади.
Вышло тонны полторы. Может, две.
– Пиши три, – сказал я.
– Почему три?
– Потому что если я ошибусь в меньшую сторону, он у нас упадёт вместе с рамой. А если в большую, у нас будет просто тяжёлая рама.
Рустам кивнул. Это была первая цифра за неделю, которую он одобрил без разговоров.
Балкон делали два дня.
Из швеллера номер двенадцать, который лежал на складе под ту работу, что уже никогда не приедет.
Рама вышла два на три метра. По периметру швеллер полкой наружу, внутри две поперечины, снизу четыре укосины в траверсу под сорок пять градусов. Углы Рустам резал под ус и подгонял по месту, потому что рама на высоте двадцати метров переделке не подлежит.
Варил он с полным проваром, в два прохода, с разделкой. Нагрузка тут живая и с ударом: дракон не садится, он падает и тормозит лапами в последний метр.
– Славик.
– Ну?
– Электроды.
– Я знаю, сколько электродов, – сказал Славик. – Я как раз пишу.
Крепление к опоре сделали болтовое, через накладки, потому что варить к заводской конструкции чужой рукой я не хотел: опора стоит на бетоне сорок лет, и что там за металл, никто не знает.
Болты нашлись двенадцатые, восемь штук, с гайками и шайбами. Славик выдал их с таким лицом, будто отрывал от себя мясо, и вписал в тетрадь отдельной строкой.
Поднимали в четыре приёма.
Кран-балка у нас есть, но она внутри цеха, а опора стоит снаружи. Поэтому Славик снял с УАЗа лебёдку, Гера затащил на верхнюю траверсу монтажный блок, и раму тянули оттуда, с двумя оттяжками, чтобы не крутило.
На середине подъёма раму развернуло и она пошла углом на решётку опоры. Рустам поймал её оттяжкой, я отпустил лебёдку на два оборота, и мы пять минут стояли и дышали, пока она висела.
– Ещё раз так, и я слезаю, – сказал Гера сверху.
– Ты уже наверху.
– Тем более.
Гера лез наверх дважды и оба раза матерился всю дорогу.
К раме приварили лист. Второй нержавеющий, метр на два, по всему периметру сплошным швом с двух сторон.