Страница 16 из 94
Глава 6
Он сидел на коньке, боком к нам, и профнастил под ним просел в двух местах.
Первое, что я подумал: кровля.
Ни дракон, ни господи, ни бежим. Кровля. Профнастил у нас лежит по деревянной обрешётке с шагом восемьдесят сантиметров, обрешётка по стропилам, и держит оно снег и одного человека, если он идёт по прогонам и не топчется.
На дракона оно рассчитано не было.
– Тём, – сказал Гера одними губами. – Он большой.
Отвечать я не стал.
– Он оч-чень большой.
– Гера, помолчи.
Огромным он казался только в первый день над полем. В длину метров восемь вместе с хвостом, в холке мне по грудь, если поставить на землю. Крылья сложены. Чешуя грязно-бурая, местами с зеленью, брюхо светлое. На левом крыле дыра в перепонке размером с ладонь, старая, заросшая по краю.
Он повернул к нам голову и посмотрел вниз.
Глаза у него были маленькие, янтарные, и в них не было ни ярости, ни ума, ни ужаса. В них было любопытство и жадность в равных долях. Такими глазами на тебя смотрит чужая собака, пока ты ешь на лавочке.
За воротами дворфы вели себя странно.
Они не бежали. Они встали, все двенадцать, лицом к цеху, и стояли неподвижно. Дозорный, который сидел со светильником, накрыл его полой куртки, и лагерь стал тёмным.
Никакой паники. Ни одного крика.
– Тём, – сказал Стас сбоку. – Они не боятся.
– Боятся. Просто знают, как надо.
Так стоят, когда мимо идёт чужая собака без поводка: не убегать, не смотреть в глаза, не блестеть.
Дальше он занялся делом.
Дело у него было простое: он ковырял когтем конёк. Подцеплял край листа, тянул, лист хрустел и отходил, и дракон наклонял голову и смотрел, что там под ним.
– Он нам крышу разбирает, – сказал Славик.
– Вижу.
– Тём, он нам крышу разбирает.
– Славик, я вижу.
Что делать, я не знал.
Стрелять было нечем, и стрелять я бы не стал. Пугать? Вопрос, чем пугают дракона и не станет ли хуже. Ждать? Он за час раскатает нам полкровли.
Рустам сходил в цех и вернулся с болгаркой.
– Ты чего? – спросил я.
– Звук.
Он поднял её над головой, выжал курок и дал длинную. Диск свистнул на холостых, звук пошёл резкий, металлический, и все шестеро зажмурились, кроме Рустама.
Дракон вздрогнул всем телом.
Испуга в этом не было. Вздрогнул он так, будто рядом уронили железо, и посмотрел на Рустама с новым интересом.
– Не помогло, – сказал Стас.
– Помогло, – сказал Рустам. – Он теперь на меня смотрит.
А потом он увидел нержавейку.
Лист нержавейки, миллиметр, метр на два, стоял у стены под навесом со вчерашнего дня: Рустам его вытащил под будущий заказ и не убрал. Луна выползла из-за облака, лист поймал свет и блеснул.
Дракон замер.
Он вытянул шею, наклонил голову набок, потом на другой бок, и стало окончательно понятно, кто у нас на крыше. На крыше у нас сидела сорока весом в полторы тонны.
[ image11 ]
Он сошёл с конька, спустился по скату на брюхе, сминая листы, спрыгнул во двор и приземлился в четырёх метрах от Славика.
Земля стукнула. Не дрогнула, не задрожала: именно стукнула, снизу в подошвы, как бьёт по ногам, когда рядом кладут плиту. Пыль и труха со двора встали стеной и пошли на нас, и я поймал ртом песок.
Славик не побежал. Он потом три дня объяснял, что не побежал сознательно, и мы соглашались.
Дракон дошёл до стены, взял лист зубами за угол, потянул на себя и уронил.
Лист загремел. Дракон отскочил и зашипел на него.
Потом подошёл снова, взял аккуратнее, поднял, зажал в передних лапах и оттолкнулся.
Взлетал он тяжело, с трёх заходов, обдав нас пылью и сеном со двора. Мы стояли и смотрели, как в темноту над полем уходит миллиметровый лист нержавеющей стали площадью два квадрата.
– Шестьсот десять килограммов было, – сказал Славик в темноту. – Стало пятьсот девяносто четыре.
Страшно стало через минуту после того, как он улетел.
Пока он сидел на крыше и ковырял конёк, я думал про кровлю, про саморезы и про то, где взять лист взамен. А когда он поднялся над забором и накрыл нас тенью, у меня отнялись ноги, и я стоял и ждал, пока они вернутся.
Гера сел на корточки прямо во дворе.
– Тём.
– Что.
– Он мне на голову дунул.
– Он крыльями махал.
– Всё равно, – сказал Гера. – Я такого не заказывал.
Стас крутил телефон в руках. Снять он ничего не успел, и это его расстроило сильнее, чем всё остальное.
Один Рустам стоял как стоял, с болгаркой в опущенной руке.
– Ты чего не испугался? – спросил его Стас.
– Испугался.
– А по тебе не видно.
– И хорошо, – сказал Рустам.
Имя ему дал Саныч.
Это случилось через минуту, когда все выдохнули и заговорили одновременно.
– Гоша это, – сказал Саныч.
– В смысле?
– В прямом. У меня сосед был, Гоша. Точно такой же: придёт, посидит, нагадит, унесёт что плохо лежит и уйдёт. И не обижается, главное.
– Саныч, это дракон.
– Хуяныч. Дракон. – Он затянулся. – А повадки Гошины.
Так и приклеилось. К обеду следующего дня его звали Гошей все, включая дозорных дворфов: Стас показал им на небо и сказал: Гоша. Они повторили, и вышло у них Гош-ша, с придыханием, будто это титул.
Остаток ночи Славик не спал.
Он ходил по двору с фонариком и составлял опись всего, что блестит. К утру у него был список: два листа нержавейки (остался один), бухта нержавеющей проволоки, ящик метизов, четыре хромированных вала под замену, зеркало от УАЗа, оцинкованные вёдра, кастрюли Саныча и алюминиевая стремянка.
– Тём, у нас блестит всё, – сказал он с порога. – Мы завод. У нас работа такая – блестеть.
– И что предлагаешь?
– Под навес и накрыть брезентом. Всё, что можно унести.
– Стремянку он не унесёт.
– Он лист унёс, – сказал Славик. – Двадцать килограммов. Стремянка у нас восемь.
Стремянку убрали.
Перед рассветом дозорный у ворот показал мне ещё кое-что.
Он показал на небо, потом на юг, в сторону холмов, потом сложил пальцы рогами и повёл рукой по воздуху. Потом развёл руками: улетело.
– Овцы, – сказал я.
Он не понял слова, но по лицу увидел, что я понял жест, и кивнул.
Я записал это в блокнот.
За холмами кто-то жил, и у этого кого-то кончались овцы.
Спать я лёг на два часа.
Утром я полез на крышу.
Полез с Рустамом, по приставной лестнице, со стороны глухой стены, где обрешётка целая. Дальше шли на четвереньках, по прогонам, потому что между прогонами лист теперь держал плохо.
Лестница у нас алюминиевая, трёхсекционная, и на четвереньках по кровле она осталась внизу. Верёвку Рустам перекинул через конёк и завязал на другой стороне за стойку антенны, которая теперь никакую антенну не держала.
Крыша была холодная и мокрая от росы. Профнастил под коленом играл и щёлкал.
Ущерб выглядел так.
Два листа сорваны с конькового узла и загнуты вверх. Одиннадцать саморезов вырваны с мясом, ещё десятка полтора вытянуты и болтаются. Профнастил промят между прогонами в четырёх местах: волна легла, и в этих местах теперь копится вода. Одна доска обрешётки треснула по сучку.
И течь. В цеху над сварочным постом уже капало, я слышал это снизу, пока лез.
Пока мы лазили, Стас внизу разговаривал с дозорными.
Он показал на крышу, потом на небо, потом изобразил руками крылья. Дозорный кивнул и показал на скалу над долиной, ту, со срезанной верхушкой.
Потом показал на солнце и обвёл рукой круг. Потом ещё раз. И ещё раз, много раз, пока не устал.
– Тём! – заорал Стас снизу. – Он тут давно живёт!
– Насколько давно?
– Он рукой машет. Долго.