Страница 14 из 94
Пока ждали, над долиной прошла тень.
Прошла быстро, поперёк поля, от леса к горам, и трава под ней прилегла от ветра. Дворфы у костра пригнулись все разом и не разгибались, пока тень не ушла за скалу.
Мы задрали головы. Высоко и далеко шло что-то большое, бурое, и шло оно не спеша.
– Опять он, – сказал Гера с уважением.
– Он у нас тут живёт, похоже.
– Тём, а он большой?
– Ты ворота видел? – сказал Саныч от плитки. – Вот такой примерно.
Принесли на этот раз пять кругов сыра и мешок муки.
Мука была тёмная, грубого помола, и Саныч, запустив в неё руку по локоть, сказал, что мука так себе, но хлеб он из неё поставит.
– Слышь, – сказал Гера, обнюхивая сыр. – А это вообще много или мало?
– В смысле?
– Ну это всё. Пять кругов, мешок. Мы дорого взяли или нас развели?
Все посмотрели на Славика, потому что смотреть было больше не на кого.
– Не знаю, – сказал Славик.
– Ты же считаешь.
– Я считаю, что у нас есть. А сколько это стоит у них, я не знаю, и никто из нас не знает. – Он открыл свою тетрадь. – У нас нет цены. Мы берём, что дают, и радуемся. Так работают до первого умного человека.
Возразить было нечем.
– Что предлагаешь?
– Узнать, что тут почём. – Славик загнул палец. – Раз. Сколько стоит мешок муки. Два. Сколько стоит работа кузнеца за день. Три. Сколько стоит железо в куске. Пока мы этого не знаем, любой из них может дать нам за работу горсть орехов, и мы скажем спасибо.
– И как узнать?
– Спросить. У них есть городок в полудне пути, там торг. Кто-то же туда ходит.
– Славик.
– Что?
– Хорошая мысль.
Он посмотрел на меня подозрительно, потому что за четыре года я говорил ему это раза четыре
Цену мы в тот день так и не назначили, потому что назначать её было не в чем: в здешних деньгах мы не разбирались, и мешками с сырами долго не поторгуешь. Но с этого разговора Славик перестал быть просто занудой и стал занудой при должности.
Саныч поймал меня, когда дворфы уносили колесо.
– Петрович.
– Я всё ещё Артём.
– Ты всё ещё Петрович, когда я курю. – Он показал сигаретой на ворота. – Ты понял, что ты сегодня сделал?
– Колесо починил.
– Колесо ты испортил, а потом починил, – сказал Саныч. – Это ладно, это дело житейское. Ты другое сделал. Ты им показал, что ошибаешься.
Я подумал.
– И что?
– И ничего. Хорошо это. – Он затянулся. – Кузнец, который никогда не ошибается, у них колдун и его боятся. А который ошибся, поматерился и переделал, тот свой. Свой-то дешевле стоит, зато дольше живёт.
– Дешевле мне не надо.
– Тебе надо дольше, – сказал Саныч. – Ты, главное, второй раз одну и ту же ошибку не делай. Первую они простят, а вторую запишут.
Он ушёл в бытовку, а я постоял ещё минуту, потому что писарь вчера сказал почти то же самое, только другими словами и про опись.
После обеда я вывел всех на разметку лотка.
Идея простая. Вода забирается выше по течению, идёт по деревянному лотку вдоль берега почти горизонтально, а река за это время падает. На нижнем конце получается перепад, и там ставится колесо.
Двести пятьдесят метров лотка. Уклон нужен маленький, сантиметра три на десять метров, иначе вода пойдёт слишком быстро и лоток станет просто наклонной трубой.
Задача была одна: разметить трассу так, чтобы этот уклон выдержать.
Нивелира у нас не было. Лазерного уровня тоже: он остался в конторке на Земле, в ящике стола, вместе с зарядкой.
Зато у нас был шланг.
– Стас, тащи прозрачный, от бачка СОЖ. Метров десять.
Он принёс.
Гидроуровень – это шланг с водой. Вода в обоих концах встаёт на одной высоте, и это работает всегда, без батареек, без поверки и без электричества. Так размечали фундаменты, когда никакой электроники не было.
Мы залили воду, выгнали пузыри, и дальше пошло дело.
Гера стоял с одним концом у колышка, я со вторым уходил на десять метров вперёд, мы совмещали мениски, и Стас забивал колышек по отметке. Потом сдвигались, и снова. Двести пятьдесят метров таким шагом дают двадцать пять перестановок.
Заняло это три часа.
Работа выглядит глупо со стороны и требует терпения, как всякая разметка. Двое стоят на расстоянии и держат прозрачные концы шланга вертикально, третий ходит между ними и стучит молотком по колышку, пока верх колышка не сойдётся с водой.
Гера на пятнадцатой перестановке начал разговаривать со шлангом.
– Ну куда ты пошла. Куда. Стой.
– Гера.
– Она сама ходит!
– Она не ходит. Ты руку опускаешь.
– Я держу как влитой.
Я подошёл и посмотрел. Рука у него плыла сантиметра на три вниз каждые полминуты, и он этого не замечал. Пришлось воткнуть в землю рейку и примотать конец шланга к ней изолентой.
После этого дело пошло вдвое быстрее, и я подумал, что оснастка всегда окупается, даже если она из рейки и изоленты.
Один раз Гера, устав держать, поставил свой конец на камень и отпустил, и вся вода ушла на землю. Заливали заново. Один раз пузырь застрял в шланге и дал нам ошибку в четыре сантиметра, и это мы нашли только на седьмом колышке, когда трасса вдруг пошла вверх.
Славик сказал про пузырь всё, что он думает, а думал он много.
К вечеру трасса стояла в колышках.
Прежде чем считать, мы проверили.
Одна мерка у нас уже была. Яму под туалет мы три вечера рыли всем миром и три вечера спорили, где ей стоять. Только засекать никто не засекал, и для канавы такая мерка не годилась.
Считать по книжной норме я не хотел: книжная норма писана для другого грунта и для другого человека. Поэтому я поставил Геру на первый колышек, дал лопату и засёк двадцать минут.
Гера копал двадцать минут честно, зло и с матом. Грунт пошёл тяжёлый: сверху дёрн, дальше глина с камнем, и камень попадался с кулак.
Замерили выемку рулеткой. Метр восемьдесят в длину, шестьдесят в ширину, полметра в глубину.
– Полкуба с небольшим, – сказал Стас.
– За двадцать минут.
– Ага.
– Значит, за смену он вынет полтора, если не сдохнет. – Я посмотрел на Геру. Гера сидел на отвале и дышал. – А он сдохнет.
– Куб, – сказал Гера. – Куб я в день дам. Больше не проси.
Я прошёл её от начала до конца и посчитал.
Канава метр на метр, длина двести пятьдесят. Это двести пятьдесят кубов грунта. Грунт глинистый, с камнем.
Гера в день даёт куб с четвертью. Остальные меньше, потому что остальные слабее Геры.
Саныча в расчёт брать нельзя, ему пятьдесят семь. Славик мне нужен на генераторе. Рустам нужен в цеху, потому что цех и есть наш заработок.
Остаются трое, и это в лучшем случае три с половиной куба в день.
Семьдесят дней.
Я стоял над крайним колышком и понимал, что мы физически не успеваем до холодов. И это без обшивки лотка досками, а досок у нас вообще нет, и пилораму мы ещё не придумали.
Мужикам я сказал честно.
– Копать нам семьдесят дней. Втроём.
– А если вчетвером? – спросил Гера.
– Пятьдесят. Плюс лоток. Плюс колесо. Плюс вал.
Все молчали.
– Значит, будем нанимать, – сказал я.
– Кого? – спросил Славик.
Я показал подбородком за ворота. На тракте у костра сидели двенадцать дворфов, которые четвёртый день ничего не делали
Разговор с седобородым я затеял в тот же вечер и провалил.
Начал я правильно. Взял палку, расчистил ногой землю у ворот и нарисовал: река, канава вдоль берега, колесо на конце. Показал на канаву, потом на лопату, потом на своих мужиков и загнул три пальца. Потом показал на дворфов и развёл руками: мало нас, много вас.
Он понял. Я видел, что он понял всё до последней черты, потому что он присел на корточки и добавил к моему рисунку недостающее: отвод сверху, чтобы вода заходила в канаву, и щит на входе.