Страница 13 из 94
Глава 5
Лаэрнаэль уехал в семь утра.
Перед отъездом он обошёл двор ещё раз, посмотрел на цех, на срез, на нас и убрал доску в сумку.
– Совет дам, – сказал он.
– Давай.
– Не кажи чужим, сколь у вас чего. Ни гвоздей, ни огня, ни людей. Пиши в описи меньше, чем есть.
– Ты сам её писал.
– Я писал, что видел. – Он сел в седло. – А видел я мало.
– Ещё скажи. Когда съезд?
– Весной, как лёд сойдёт. Дён двести, около того.
– А до съезда что?
– До съезда живите. – Он подобрал повод. – Дозор снимут, как придёт бумага из управы. Дён через десять.
Я подумал и спросил то, что держал в себе со вчерашнего вечера.
– Ты сказал: было людское. А сейчас? Я у вас ни одного человека не видел.
Лаэрнаэль посмотрел на меня сверху.
– И не увидишь. Их нет. Давно.
– Насколько давно?
– Тысяча двести лет с малым.
Сказал он это без выражения и без малейшего сомнения в цифре. Так называют год постройки моста.
Я стоял и пересчитывал в голове. Тысяча двести лет назад у нас на этом месте не было ни городов, ни дорог, ни половины стран.
Считать дальше я не стал.
– И никто не знает, куда они делись?
– Всякий знает, – сказал он. – И всякий знает по-своему. Спроси дворфа – скажет, гора взяла. Спроси нашего – скажет, сгорели от спешки. Спроси гоблина – продаст тебе третью правду за две резани.
– А ты?
– А я писарь, – сказал Лаэрнаэль. – Я пишу, что видел.
Он развернул лошадь и поехал по тракту на юг.
Славик стоял рядом со мной и смотрел ему в спину.
– Тём.
– Что.
– Он нам сейчас соврал в нашу пользу?
– Похоже.
– Мне это не нравится.
– Мне тоже.
Всю дорогу до ворот я думал, зачем писарю порубежной управы занижать опись, и ни до чего не додумался. Причина была, и она была не наша.
Завтракали кашей. Каша была та же, что вчера, и позавчера тоже была та же.
– Саныч.
– Ну.
– А из муки что можно?
– Из этой? – Саныч потёр щепоть в пальцах. – Хлеб. Лепёшки. Затируху. Печки нет.
– А если будет?
– Если будет печка, будет хлеб, – сказал Саныч. – Ты мне бочку дай и болгарку на полчаса.
Бочку я ему дал.
Обод лежал у ворот со вчерашнего дня.
Днём я успел его разглядеть. Колесо телеги, деревянное, спицы толстые, ступица с железной втулкой. По ободу надета железная шина: полоса шириной шестьдесят миллиметров и толщиной около десяти, согнутая в кольцо и посаженная на дерево.
Шина лопнула по старому шву. Разрыв разошёлся пальца на два, дерево под ним потемнело от воды, и колесо на ходу наверняка стучало.
Колесо весило килограммов сорок и катилось само, стоило его толкнуть.
Сбивали шину втроём. Колесо поставили на два бруса, Гера держал его за спицы, я подводил лом под край шины и подпирал, Рустам бил кувалдой по проставке, обходя колесо по кругу и переставляя её через каждую четверть.
Шина сидела двадцать лет и сходить не хотела. С третьего обхода она подалась сразу вся, соскочила и упала в траву.
Гера её поднял одной рукой и тут же поставил обратно.
– Тёплая, – сказал он с удивлением.
– Она на солнце лежала.
– А я думал, от натяга.
– Тём.
– Что?
– Тут стык. Кованый, старый. Его горном варили.
– И как?
– Плохо. – Он показал пальцем на разрыв изнутри. – Тут непровар. Он так лет двадцать ходил.
Дворфы стояли шагах в десяти. Их пришло четверо, и седобородый среди них был.
Дальше было просто, и в этом состояла моя ошибка.
Рустам зачистил концы, снял фаску, поставил кольцо на подкладку и заварил разрыв встык за двадцать минут. Шов лёг чисто. Он зашлифовал его заподлицо и обстучал.
Мы надели шину на колесо.
Точнее, попытались надеть, и она села.
Села свободно. Я взялся за неё рукой и провернул на колесе, как ободок на банке.
Первым засмеялся Гера. Ему на это потребовалось секунды полторы.
– Тём. Она болтается.
– Вижу.
– Она у нас гуляет по колесу.
– Гера. Вижу.
Дворфы смотрели молча. Седобородый почесал бороду.
Я сел на корточки перед колесом и стал думать вслух, потому что при мужиках думать вслух полезно: кто-нибудь да поправит.
– Так. Она была кольцом. Мы кольцо разомкнули и замкнули обратно. Длина должна остаться той же.
– Не осталась, – сказал Рустам.
– Почему?
– Разрыв был два пальца. Я его заварил. Металл добавился.
Тут до меня дошло, и я даже не сразу поверил, что не подумал об этом раньше.
Шина держится на колесе натягом. Её делают короче, чем обод, нагревают, надевают горячей и охлаждают: остывая, железо сжимается и стягивает деревянное колесо в кулак. Мы же взяли лопнувшее кольцо, добавили в него ещё металла и получили кольцо длиннее исходного.
– Стас.
– Ну?
– Длину окружности мне посчитай. Диаметр по дереву.
Стас померил рулеткой поперёк колеса в трёх местах и взял среднее.
– Тысяча сто восемьдесят.
– Считай.
– Три семьсот семь.
– А наша шина?
Промерили ниткой по внутренней стороне. Три тысячи семьсот двадцать четыре.
– Семнадцать миллиметров лишних, – сказал Стас.
– Сколько надо?
– Меньше. – Стас подумал. – На натяг миллиметра четыре надо снять. Значит, вырезать двадцать один.
Славик за спиной сказал, что мы сожгли электроды впустую, и он был прав.
Вырезали двадцать один миллиметр болгаркой, по разметке, с двух сторон.
Рустам варил второй раз. Варил дольше, потому что кольцо теперь надо было держать в плоскости: перекосишь на градус, и шина сядет винтом.
Кольцо положили на плиту от старого пресса, самую ровную поверхность из всего, что у нас есть. Прихватили в четырёх точках, проверили просвет щупом по всей длине, подбили киянкой там, где просвет был, и только потом заварили насквозь.
Между прихватками Рустам два раза останавливался и ждал, пока металл остынет до руки. Спешить тут нельзя: нагрев ведёт кольцо, и всё, что ты выиграл на замере, теряется на короблении.
Я держал один конец, Гера второй, Стас подбивал деревянным молотком.
Потом её грели.
Костёр развели за воротами, чтобы не пачкать двор, обложили кольцо дровами и держали час. Железо взялось тёмно-вишнёвым, и стало видно, как оно ведёт себя на глаз: кольцо чуть расширилось и повисло на подпорках свободнее.
Дворфы к костру подошли близко. Тут они всё понимали. Это была их работа, и делали они её тысячу лет.
Надевали вчетвером.
Колесо положили на плоский камень, шину подхватили клещами и двумя прутьями, донесли на весу и уронили сверху. Она встала на дерево, зашипела, дерево задымило, и Рустам заорал:
– Вода!
Полили из двух вёдер сразу. Пар пошёл столбом. Кольцо застучало и село, и дерево скрипнуло так, что этот скрип я слышал шагов за двадцать.
[ image9 ]
Пока лили, я успел испугаться.
Дерево под шиной горело всерьёз: из-под железа шёл огонь тонкой полосой по всему кругу, и полминуты казалось, что колесо мы сожгли. Гера бегал с третьим ведром от бочки и обратно, Стас поливал сверху, Рустам держал колесо клещами и не давал ему повести.
Потом огонь сел, пар пошёл реже, и стало слышно, как металл стучит, садясь.
Через минуту колесо стояло на камне, чёрное, дымящееся, и шина на нём сидела намертво.
Гера постучал по ней костяшкой.
– Звенит.
– Значит, села.
Седобородый подошёл, взялся за шину обеими руками и попробовал провернуть.
Она не пошла.
Он посмотрел на шов. Шов был один, гладкий, без накладки и без заклёпок, и по всему кольцу он был единственным местом, где кольцо кто-то трогал.
Потом он сказал что-то своим, и один из молодых пошёл к лагерю. Я уже начал узнавать этот порядок.