Страница 8 из 76
Нити патрульных — серая скука. От моей наглости вспыхивает оранжевая — раздражение, за ней жёлтая — злость, и следом красная. Пора действовать.
Использую «Подмену договора». Нахожу нить-связь: «Я, как патрульный, обязан досмотреть автобус согласно распоряжению № 304». И меняю один пункт. «Досматривать не нужно. Нужно доложить о чистоте и убыть на следующий пост».
— Вы уже всё проверили, — говорю спокойно, даже нарочито скучающе. — Ничего подозрительного. Можете быть свободны. У вас там, кстати, через квартал «Газель» с хлебом стоит, проверьте лучше её. Водитель подозрительный.
Амулет у патрульного гаснет — фиолетовое свечение сжимается в точку и пропадает.
— Точно… мы всё проверили, — бормочет он. — Ничего нет.
Другой хлопает детектором по ладони, прибор издаёт короткий писк и замолкает. Забираются в «Ниву», двигатель чихает раз-другой и заводится. Господа уезжают, без спора, без драки.
Водитель автобуса стоит, смотрит на меня. В руках — трость, чёрная, с потёртой ручкой. Опирается на неё так, будто готов не только на неё опираться, но и ударить, если приспичит.
— Ты кто такой? — кашляет он.
— Тот, кто только что спас тебя от штрафа тысяч в пятьдесят и, возможно, ареста. — Киваю на его ногу. — Что с ней?
— Старая травма. Производственная. — Он плюёт в сторону, метко — прямо в лужу. — Пресс упал. Дробление костей. Теперь на ритуальных автобусах гробы вожу. Раньше на заводе работал наладчиком, двадцать пять лет. А теперь — «Ритуал», покойники и свежие венки. Скорбенко моя фамилия.
— Слушай, Скорбенко. Ногу твою, конечно, жаль. Но мне нужен автобус. Для закрытой религиозной общины в лесу. Люди тихие, не курят, не пьют. Водитель тоже нужен в комплекте. Заплачу.
Он хмыкает, скрежещет зубами.
— Это чё, баптистов везти? Или свидетелей, ну, тех самых?
— Типа того.
Ирина встаёт рядом. Скорбенко переводит вопросительный взгляд с неё на меня.
— Это моя помощница. Она тоже из общины.
Ирина молчит, смотрит на него с лёгкой улыбкой.
— Ладно, — говорит он. — А чего вы в лесу-то? Храм, что ли, строите?
— Ближе к природе, — отвечаю. — Не суть. Вот задаток.
Достаю из кармана двадцать тысяч, протягиваю.
Скорбенко смотрит на деньги, потом на меня. Нити его дёргаются — жадность борется с недоверием. Жадность в итоге побеждает.
Он берёт купюры, пересчитывает, складывает во внутренний карман своей невообразимо старой куртки, такой же, наверное, древней, как автобус.
— Потом ещё столько же после первого рейса. И по договорённости дальше.
— Тачка моя, — предупреждает он. — Бензин ваш. И если что — я не в курсе. Вы меня не видели.
— Договорились.
Протягиваю руку. Он жмёт — широкой, мозолистой, с коричневыми пятнами, пальцы сильные, не трясутся.
— Когда выезд?
— Как скажу. Предварительно завтра утром. Будь на связи. — Даю ему номер. — Лишний раз не звони, я сам свяжусь.
Скорбенко суёт телефон в карман. Опираясь на трость, обходит автобус, проверяет шины — трогает мыском ботинка, оценивает давление. На заднем колесе что-то находит, похоже на гвоздь, чертыхается, выдёргивает.
— Завтра вечером подъезжай к лесу за восточным объездом. Увидишь просёлок, сверни на него, через три километра будет поляна. Я пришлю координаты перед выездом.
Скорбенко кивает, залезает в автобус. Двигатель рявкает, выпускает клуб едкого чёрного дыма. «Ритуал» вздрагивает, дёргается и уползает, ныряя за угол хлебозавода.
Ирина смотрит вслед автобусу.
— Он надёжный?
— Водитель или автобус? — усмехаюсь я. — Водитель — пока да. Таким, как он, заработать только в охотку, и он здешний, накосячит, все будут пальцем показывать.
Заходим, наконец, в закусочную. Пластмассовые столики, клеёнка в клеточку, запахи дешёвого кофе и табачного дыма — вот и вся закусочная, хоть и для такого городка более чем органично. Даже здесь над входом повесили портрет Императора, и опять с круглыми зрачками, но я всё равно морщусь от вопиющего лицемерия. На стене, чтоб уж наверняка, плакат «Мы за чистое будущее!» с перечёркнутым иномирцем.
Официантка — женщина лет пятидесяти, почти не улыбается, под стать местечку. Хорошо, что вообще подошла.
— Две порции пюре с котлетой, — заказываю.
— Мяса нет, — сообщает она равнодушно, даже не извинившись.
Я переглядываюсь с Ириной.
— Тогда просто пюре. И борщ без мяса есть?
— Есть.
— Две тарелки борща и две порции пюре. И морс. — Отдаю меню.
Официантка уходит. Ирина наклоняется ко мне, понижая голос:
— Мясо закончилось? Это что, дефицит?
— Или к празднику придерживают. Или цены у поставщиков поднялись. — Пожимаю плечами. — Или иномирцы по лесам всю живность употребили.
Ждём. В зале никого, кроме нас и двух мужиков в углу, которые молча пьют кофе и смотрят в телефоны.
Через пять минут входят двое. Форма УНМА, офицерские погоны. Один повыше, с бритым затылком и такими синими тенями под глазами, будто их нарисовали углём. Кожа землистая, на скулах красные прожилки — похоже, не столько не спал, сколько перестал за собой следить. Второй пониже, круглый, с красным лицом — этакий любитель выпить, хоть сейчас и трезв.
Заказывают кофе и коньяк. В жёлтых нитях — возбуждение, болтливость. Каждому из них чешется друг перед другом выговориться.
— … честно, я сам не понял, — говорит высокий, подливая коньяк в кофе. — Нам сказали: две недели, Красная площадь, «грандиозное шоу», мать его. Император лично будет открывать.
— И что за шоу? — Красномордый жуёт пирожок.
— Не знаю. Сказали — единство рас, мощь империи, все дела. Но говорили что-то и про артефакты. Я хрен его знает. Может, разломы закроют навсегда?
Высокий понижает голос:
— Да я тоже разной хрени слышал. Белов там что-то из Кремля не вылезает третью неделю. Что-то там настраивает. Аж в подвалы спускается.
— В эти, лаборатории что ли? — Красномордый проглатывает пирожок, свистит. — Да из него учёный, как… из меня.
— Что за лаборатории?
— А ты басни эти не слышал разве? Типа там лаборатории были, ещё при старом императоре, и до него.
Красномордый оглядывается, замечает нас, замолкает. Высокий пихает его локтем.
— Надеюсь, нам за это хоть премию дадут, — говорит уже тише. — Месяц ходить в патрулировании… честно, задолбало. Вчера пятьдесят километров отмахал по лесам. Кого мы там ищем? Ах да, наверное грибы.
— Тихо ты, — высокий оглядывается снова.