Страница 69 из 76
Скорбенко бьёт по тормозам. Автобус заносит на скользком асфальте, мы останавливаемся в метре от её борта — нос к носу. Я вцепляюсь в поручень, Гром матерится длинно и смачно, с перечислением частей тела водителя «Газели» и его родственников до седьмого колена, перемежая мат с заклинаниями, которых я не слышал даже в казарме УНМА.
— Ты куда прёшь, козёл⁈ — орёт Скорбенко в окно.
Водитель «Газели» запоздало поднимает голову, смотрит на нас округлившимися глазами. Он не понимает, откуда мы взялись — только что дорога была пуста, и вот уже на ней ритуальный ПАЗик.
— А вы… вы откуда выскочили? — лепечет он, высовываясь из окна, и тут же роняет сигарету куда-то себе на колени. Дёргается, хлопает по штанам, пытается её потушить, тоже матерясь, но уже не так изобретательно, как Гром.
— Из-под земли! — рявкает Скорбенко. — Кыш отсюда!
Водитель жмёт на газ, «Газель» чихает, дёргается и уезжает.
— Порядок, — Скорбенко вытирает пот со лба рукавом. — Как видишь, моя магия тоже работает, и не хуже.
Леонид снова закрывает глаза и натягивает невидимый плащ на автобус.
А вот и приехали.
Сворачиваем на улицу Академика Королёва и подъезжаем, наконец, к Останкино. Телебашня уходит в облака, я вижу только её основание, утыканное антеннами и прожекторами. Внизу, вокруг башни, комплекс зданий: длинные корпуса из стекла и бетона, какие-то технические постройки, спутниковые тарелки на крышах. Где именно та самая аппаратная, откуда пойдёт трансляция? Понятия не имею. Но сейчас разберёмся.
Скорбенко сворачивает к длинному серому зданию. На крыше горы антенн и несколько тарелок. Более всего похоже на телецентр. У шлагбаума будка охраны, но въезд уже открыт — потому что я не забыл, как пользоваться «Подменой». Охранник в будке даже не поднимает головы — листает телефон, пьёт кофе. Я мысленно усмехаюсь: «Подмена» моя, конечно, сработала, но, кажется, он нас и так бы не заметил. Каждому своя магия: мне социальные нити в эфирном воздухе рвать, а ему — листать «Империал» и ждать смены.
Далее следуем вдоль здания. Сворачиваем к торцу, останавливаемся у глухого забора. Некоторое время стоим, Леонид переводит дух, восстанавливает силы. Не в метро конечно, где он привык обычно наполняться, но парень опытный, какой-то «процент заряда» восполнит и в нынешних стесненных условиях.
Я смотрю на часы — семнадцать ноль пять. До эфира — почти два часа. По плану должны успеть. Проникновение, поиск аппаратной — час, ещё час на установку врезки.
— Дальше пешком, — говорю. — Скорбенко, жди здесь. Всё как всегда — если через два часа не вернёмся, или если будут приставать господа силу имущие — уезжай на хрен. Без нас.
Скорбенко утвердительно кивает и молча закуривает.
Идём невидимыми к служебному входу, но мне кажется, что мы и здесь без режима невидимости прошли бы — там двое охранников, которые, во-первых, замёрзли — один трёт ладони, второй подпрыгивает на месте, разминая ноги. Во-вторых, их настрой явно не боевой. Они курят, разглядывают ёлку, которую поставили у входа, но ещё не украсили, перекидываются короткими фразами и поглядывают на часы — мысленно они уже дома, в тепле, с пивом и телевизором. Я даже слышу обрывок разговора: «…чё, долго ещё?», «…да хрен его знает, до конца смены минут сорок…», «…а этот докопался, сказал, форма не глажена…», «…а ты его пошли, пусть сам гладит…».
Леонид усиливает маскировку, и мы проскальзываем мимо них к двери. Один из охранников, тот, что прыгал, вдруг ёжится, трёт затылок — будто сквозняк прошёл. Он поворачивает голову в нашу сторону. Щурится. Медленно, неуверенно делает шаг вперёд. Прямо на меня.
— Слышь, — говорит он напарнику, не отводя взгляда. — Тебе не кажется, что здесь… как-то воздух плотнее?
Напарник подходит ближе к нам, тоже смотрит на нас почти в упор. Затем пожимает плечами.
— Да нормально всё вроде. Иди похмелись, друг.
— Да не. — Первый не успокаивается — Вот здесь… прям будто стена.
Он протягивает руку — туда, где замер я, в каких-то десяти сантиметрах от его пальцев. Нити Леонида натягиваются до предела. Ещё секунда — и он нас коснётся.