Страница 68 из 76
— Я не слышу воспоминаний. Ей страшно. Больно. Но стало легче — сейчас, когда увидела тебя. Облегчение очень сильное. — говорит она тихо. — Но её били. Много. И не сегодня, возможно вчера-позавчера. Она истощена, не ела нормально как минимум трое суток. Выглядит так, как будто была в плену и сбежала. Или её отпустили.
— Я сделаю бульон. — Клавдия Петровна уже гремит кастрюлями на кухне, стучит ножом, нарезая морковь.
Ирина отодвигается, качает головой:
— Ей нужен покой. И еда. И вода. И сон. Много сна.
Мещерская приносит одеяло, укрывает Лену, поправляет под головой подушку. Сидит рядом, гладит по голове, осторожно, как ребёнка.
— Бедная девочка, — шепчет княгиня. — Что с тобой сделали?
Петров стоит в сторонке, сжимает блокнот. Знаю, он переживает за Лену, как за дочь — много работали вместе в «Кодексе», Петров всегда звал её «Леночка», она не возражала.
Я смотрю на Лену, на её лицо в ссадинах и синяках. И что-то не складывается. Не в побоях дело, с ними, как раз, всё ясно, и за них ответит тот, кто их учинил.
Включаю «Чтение связей». Нити Елены серые, тусклые, по окраске здесь всё в соответствии с её состоянием. Но слишком ровные, нет тех разрывов, той рваной структуры, которую я ожидал бы увидеть у человека, только что сбежавшего из плена.
И, как по мне, Лену я помню как бойца, который до последнего будет хотя бы кричать и плеваться, а не лежать молча, как кукла.
— Завтра мы уезжаем в Останкино. — говорю остальным. — Лена остаётся здесь. Просто присмотрите за ней. Если что-то покажется странным — мимика, слова, поведение — не поднимайте шума, не спорьте с ней. Дайте мне знать, когда вернусь.
Петров сглатывает так, что кадык преувеличенно дёргается.
Ирина закрывает глаза на секунду, потом открывает.
— Поняла, командир.
— Мы справимся, — заверяет Петров. — Мы же её… мы же знаем её.
Подхожу к дивану, Лена тихо посапывает. Клавдия Петровна поставила рядом с диваном кружку с бульоном — золотистая жидкость пахнет курицей и зеленью.
Я поправляю край одеяла — касаюсь её руки. Ладонь теплая, пульс есть, ровный, чуть замедленный.
— Жди, — шепчу ей. — Я вернусь.
Она не отвечает.
* * *
Выезжаем в начале пятого. На улице уже смеркается, фонари зажглись, снег перестал — только мокрый асфальт блестит под колёсами. До эфира — два с половиной часа. Дорога, проникновение, поиск аппаратной — по плану укладываемся. Если не случится ничего непредвиденного.
Скорбенко уже завёл автобус, двигатель рычит на холостых. Разбитое окно после вчерашнего дрона Скорбенко завалил фанерой и заклеил скотчем, в щели задувает, в салоне пахнет выхлопом. Я сажусь на переднее пассажирское, позади — Гром, Леонид, сильвер и краг. Скиталец вызывался пойти с нами, но я отказываю — пусть хотя бы он будет здесь, если что-то пойдёт не так. Ну а краг… Все его старания с порталом и спасением Павла и его группы за эти дни пошли прахом, когда пришлось отбиваться от штурма. Энергию не накопил, концентрация сбилась. Придётся начинать заново. Но не сейчас. После операции. Сейчас нужно покончить с Императором.
Мысль, конечно, была прихватить с собой в Останкино ещё пару крагов и сильверов со склада Новикова. Или тех двоих аномалов из домика Шереметева: оракул бы, например, предсказывал, где нас ждёт опасность, ускорительница могла бы за несколько секунд обследовать помещения, собрать полезные данные. Но чем больше отряд, тем больше к нам внимания. Да и небоевая магия оракула в оперативном режиме — сомнительное подспорье, а ускорительница успеет ли сама затормозить своевременно. Нет, пусть сидят тихо. А краги и сильверы со склада пусть прикрывают сами себя и свою базу, если «Чистые» или Белов решат-таки нанести удар, пока нас нет.
Светофоры мигают жёлтым, дворники скребут по стеклу с визгом, будто их не меняли со времён основания империи. Рассвет только начинается, небо на востоке сереет, но город как будто и не засыпал, продолжая готовиться к празднику. На фонарных столбах свежие растяжки: «Великий день единства!», полосатые ленты, перетянутые через проезжую часть.
У входа в универмаг рабочий в оранжевом жилете прикручивает к стене баннер, а на одном из перекрёстков целая группа натягивает плакатище с улыбающимся императором. «Чистые» устраивают теракты, разнесли вчера четыре полицейских участка. а ему бы всё улыбаться. В нормальном мире уже отменили бы на хрен любой праздник, ввели бы режим КТО, посадили бы журналистов на короткий поводок. Но здесь — не отменили. Потому что императору нужен этот спектакль. Портал не откроется сам. И отменять шоу, когда на карте вторжение целой расы, никто не станет. Да и сам «Праздник единства» должен убедить всех, что всё под контролем.
Полицейских и военных на улицах заметно прибавилось. Патрули теперь стоят не только на крупных перекрёстках, но и на второстепенных улицах. Гвардейцы с включёнными мигалками проезжают мимо чаще обычного. В воздухе коптеры — маленькие, чёрные, снуют раскормленными стрекозами.
На перекрёстке с Садовой-Триумфальной трое патрульных. Курят, переговариваются, греют руки над жезлами, притоптывают. Один зевает, запрокинув голову, другой тычет в телефон.
Ещё двое у обочины проверяют какую-то легковушку. Водитель вылез, держит руки на капоте. Патрульный с планшетом сверяет номера, второй стоит рядом, положив ладонь на кобуру.
Леонид за моей спиной сопит, как паровоз, лицо напряжённое, на лбу испарина. Его нити обволакивают автобус, делают нас размытыми, невидимыми для камер и взглядов. Патрульные смотрят сквозь нас. Один, тот, что с телефоном, поднимает голову, щурится в нашу сторону — на секунду мне кажется, что он что-то заметил. Но Леонид сжимает пальцы в замок, его нити вспыхивают серебром, и патрульный отворачивается, сплёвывает на асфальт.
Скорбенко ведёт ровно, не сбавляя скорости, сосредоточенный, брови сдвинуты, губы сжаты. Пальцами барабанит по рулю — отбивает какой-то ритм, то ли песню вспоминает, то ли нервы успокаивает.
На одном из перекрёстков, уже ближе к Останкино, справа вылетает белая «Газель» с надписью «Мороженое» и надувным «рожком» на крыше. Водитель, не видя нас, а видя только пустую полосу, приостанавливается поперёк неё, перекрывая дорогу, и, видимо, что-то судорожно пытается настроить в навигаторе — маршрут, наверное, после вчерашних перекрытий сбился.