Страница 45 из 76
Честно говоря, поражён. Княгиня доверяет нам последнее, что у неё есть от прошлой жизни. Как-то это… неловко, ей богу.
— Елена, это слишком. Мы как-нибудь на попутках, или Скорбенко починит автобус…
— Артём, — перебивает она. — Вы мне не чужой человек. Я понимаю, что вы не просите. Но я предлагаю. И буду очень признательна, если вы не откажете. Муж всегда говорил, что машина должна ездить, а не стоять в гараже. А мне… — она чуть заметно пожимает плечом, — мне приятно думать, что она приносит пользу.
И говорит ведь с какой-то усталой добротой напополам с упрямством. Не поспоришь, не обидев.
— Хорошо, — выдыхаю. — Принимаю.
Медленно протягиваю руку, беру ключи. Наши пальцы соприкасаются. Кланяюсь — коротко, в знак уважения.
— Спасибо, Елена. Вернём в целости. Обещаю.
Она отворачивается и уходит в дом.
Заходим в гараж. Он пристроен сбоку от особняка, просторный, на две машины, но вторая половина завалена коробками и старой мебелью. Посередине, под серой накидкой, угадывается силуэт. Гром сдёргивает накидку — под ней серебристый «Мерс» S-класса, в идеальном с виду состоянии. Лакированное дерево на панели, кожа цвета топлёного молока.
Но пыли снаружи, наверное, сантиметр. Провожу пальцем по крылу, оставляю полосу. Мещерская, похоже, не открывала гараж с тех пор, как не стало рядом с нею мужа.
Я бы на её месте поостерегся вот так раздавать ключи. Компания у нас ещё та: каменный краг, который дверные проёмы расширяет плечами, Гром, который не расстаётся с автоматом, и я — любитель импровизировать.
Открываю водительскую дверь. В салоне пахнет кожей, мятной жвачкой и чем-то ещё — то ли духами, то ли шампунем для ковров. Краг занимает заднее сиденье целиком, Леонид втискивается рядом с ним, фактически сидя на подлокотнике. Гром пристёгивается на переднем.
Я завожу двигатель. «Мерс» оживает с полуоборота — этакое урчание сытого зверя. Восемь цилиндров, мать их, поют ровно, без намёка на старческие болезни. Гром одобрительно ударяет кулаком по ладони.
Ворота гаража начинают подниматься. Выкатываемся, на крыльце особняка стоит Мещерская, укутанная в шаль, в руке маленький пульт. Машет мне, я машу в ответ.
Выезжаем из переулка, через пару поворотов выбираемся на проспект. Улицы украшены к празднику — гирлянды свисают с фонарных столбов, плакаты с императором смотрят с фасадов домов. На одном плакате крупными буквами: «Великий день единства!», на другом: «Чудо, которого вы ждали!».
— Пафос, — бросает Гром, глядя в окно.
На перекрёстке Оружейного и первой Тверской-Ямской встаём — пробка. Высовываюсь в окно и понимаю, что это не пробка, а перекрытие.
— Всё, господа, приехали! — мрачно заключает Скорбенко. — Дальше — только, если научимся летать.
Машины не движутся от слова совсем. Выхожу из «Мерса», далее иду пешком до перекрёстка, где мы намеревались свернуть. Батюшки, да тут парад! Слева направо маршируют колонны военных. Да необычных — в руках у них жезлы с синими наконечниками. По команде офицера они поднимают руки вверх.
Из наконечников жезлов вырываются огненные шары — оранжевые, алые, золотистые, они взмывают в небо и там, кружась, складываются в буквы: сначала «Россия», потом «Империя», потом слово «Единство». Зрители на тротуарах хлопают. Пожилая женщина в пуховом платке утирает слезу.
— Красиво, — равнодушно говорит Леонид, ковыряя под ногтем.
— Если не знать, что за этим стоит, — замечаю я.
Полчаса примерно ожидаем окончания этой вакханалии, затем, наконец, движение восстанавливается. По Первой Тверской-Ямской едем в окружении плакатов, и так доезжаем до новой пробки. Но эта хотя бы движется. Вскоре вижу причину — на небольшой площади у торгового центра толпа. Человек пятьдесят, в основном мужчины в дорогих пальто, женщины в мехах и норковых шапках. Держат перед собой и над собой транспаранты, но уже совсем иного характера: «Долой поборы!», «Своё — себе!», «Свободу Воронцову и Новикову!».
— Митинг, — констатирует Гром. — Аристократы.
Пожилой мужчина с густыми седыми бровями кричит в мегафон:
— Император облагает нас налогами на артефактные лицензии! Наши роды кормят его армию, а взамен получают унижения и аресты!
Гром вдруг открывает дверь, выставляет ствол автомата, смотрит не на толпу, а куда-то чуть в сторону. Палец уже лежит на спусковом крючке, сейчас выстрелит.
— Стой! — командую я резко.