Страница 36 из 76
После ужина — так называемая молитва. Все встают на колени на холодный бетон. Охранник с нашивкой «Молот» выходит в центр, поднимает руки.
— Чистота — наша сила! — читает он громко, нараспев, как дьякон. Эхо гуляет по подвалу, отражается от труб. — Чистота — наша вера. Чужаки — скверна. Очистим землю!
— Очистим землю! — отвечают хором, кто-то с надрывом, кто-то глотая слоги.
Я встаю вместе со всеми, опускаю голову. Шепчу то же самое.
Охранник «Молот» закатывает глаза, трясёт руками, нити у него ярко-оранжевые, пульсируют — кураж пополам с верой. Кто-то из новобранцев истово чертит в воздухе какие-то фигуры, изображает сложные жесты, как маги взаправские, кто-то просто бормочет, глядя в пол. Парень справа от меня шевелит губами, но я не слышу ни звука. Чуть подальше мужик с татуировкой на шее зажмурился, сжимает кулаки — не молится, а сдерживает злость.
Можно подумать, что здесь готовят не бойцов, а сектантов. Впрочем, в их случае разница совсем невелика.
Ложусь на нары, доски чувствую спиной через тонкий матрас — поролон толщиной в палец, да и тот весь пролёжан, продавлен. Цыкаю Серёге — он оказался ещё и моим соседом по койке. Парень не спит, смотрит в потолок.
— Ты из-за кого? — спрашиваю, оглядываясь — рядом никого, охранники в другом конце подвала.
— У меня вся семья. — Он опускает глаза. — Мать, отец, сестрёнка. Иномирцы напали на деревню ночью. Говорят, каменные. Я в городе был, на работе. Вернулся — а там…
Нити его — серые, с жёлтыми вспышками. Врёт. Или не договаривает. Жёлтый цвет — не горе, а придуманная боль.
— Жестоко, — вздыхаю.
— Они ответят. — Он поднимает глаза, и в них холодный блеск, как у фанатика, который перешагнул черту. Зрачки расширены. — Все ответят.
Тренировки начинаются в шесть утра. Бег с грузом — двадцать килограмм в рюкзаке, круг по территории, по мокрому асфальту и грязи. Дыхание рвётся из горла белым паром, в лёгких покалывает. Бегу в среднем ритме с остальными, не вырываюсь вперёд, не отстаю. Рюкзак натирает плечи, лямки впиваются.
После завтрака — стрельбище в соседнем подвале. Арбалеты выдают перед началом, потом сдаём. Мишени — бумажные силуэты иномирцев с нарисованными клыками и рогами, карикатуры, в общем. Краги на картинках зелёные, с красными глазами, сильверы — как роботы. Инструктор — мордатый мужик с сединой, бывший унмовец — поправляет мне приклад, хлопает по плечу тяжёлой ладонью.
— Держи ровнее, — бурчит он. Акцент южный, горловое «г» вместо «р». — Не дёргай спуск, плавно жми.
— Понял.
Стреляю тоже нарочито средне, чтоб не выделяться. Пару раз мажу намеренно — чуть левее цели, потом чуть ниже. Один раз попадаю в «яблочко» — в голову нарисованному крагу. Инструктор хмыкает, больше не подходит.
Правда, на второй день инструктор уже даёт задания сложнее — стрельба с колена, с боку, смена позиций за три секунды. Всё так же, из арбалетов. Что-то подобное мы делали раньше с Громом в нашем «Чёрном Воронке». Здесь выполняю все задания ровно, ошибок не допускаю. А заодно примечаю, что один охранник — молодой, прыщавый, с нитями цвета болотной тины — каждый день около двух часов дня заходит в туалет и оставляет телефон на полочке у раковины.
Лекции — каждый вечер. Молот выходит на импровизированную сцену — несколько кирпичей и широкая доска, обитая ковролином. Он размахивает руками, голос у него густой, с хрипотцой, как у проповедника на сельском радио.
— Братья и сёстры! Скверна вокруг нас! — он показывает куда-то вверх. Пальцы растопырены, рука дрожит. — Она дышит, она ползёт в наши дома, в наши души! Император — наш отец, но он связан законами, он не может действовать открыто. А мы — нет! Мы — его меч, его карающая десница! Когда мы нанесём удар, он нас поддержит!